Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

Глава XII

Дети в лесу

Прежде чем покинуть магистратскую эстансию, я принял решение кратчайшим путем и как можно скорее возвращаться в Монтевидео, и в то утро, сев на хорошо отдохнувшую лошадь, я покрыл изрядное расстояние. В двенадцать я остановился, чтобы дать роздых лошади и самому освежиться в придорожной пульперии; к тому времени я сделал уже не меньше восьми лиг. Я, конечно, ехал несколько беззаботно, отпустив поводья; но на Восточном Берегу так несложно подыскать свежую лошадь на подмену, что поневоле становишься слегка беспечным. Мой маршрут в то утро пролегал через восточную часть округа Дурасно, и повсюду чаровала меня красота местности, хотя все еще стояла страшная сушь, и трава на возвышенностях выгорела и окрашена была в разные оттенки желтого и бурого. Однако в это время года самая сильная летняя жара уже спадает; близился конец февраля, гнетущий зной больше не давил, веяло приятное тепло, и поездка верхом была чистым удовольствием. Я мог бы заполнить не одну дюжину страниц описаниями разных приятных мелочей, попадавшихся мне в тот день по пути, но должен с прискорбием признаться, что испытываю непреодолимое отвращение к писаниям такого рода. После этого чистосердечного признания я надеюсь, что читатель не будет на меня в претензии за некие умолчания; кроме того, всякий, кто неравнодушен к подобным предметам и знает, насколько мимолетно впечатление, оставляемое в душе словесной картинкой, волен объехать свет по волнам и по суше и все увидеть своими собственными глазами. Но не всякому бродяге, чья родина Англия – сознаюсь в том со стыдом, – дано сродниться с житейским обиходом, нравами, образом мыслей и манерой их выраженья, свойственными далеким иноземцам. Поведу ли я речь о тихих долинах, о горделивых горных высотах, о бесплодных пустынях, о тенистых лесах либо о прохладных потоках, утоливших мою жажду или освеживших мое тело, все едино – места эти, приятные, безотрадные ли, можно познать воистину лишь собственным сердцем, а не с помощью чужих слов.

Получив некоторые сведения об области, которую мне предстояло пересечь, у pulpero (тот сказал, что я, вероятно, достигну реки Йи еще до вечера), я возобновил свое путешествие. Около четырех часов пополудни я подъехал к обширным зарослям боярышника, о которых pulpero мне говорил, и в соответствии с его указаниями пустился в объезд вдоль опушки с восточной стороны. Деревья в этом леске были невелики, но влекущая дремучая чащоба, полная музыкального птичьего щебета, так и звала спешиться и отдохнуть часок в тени. Я вынул удила у коня изо рта, чтобы дать ему попастись, а сам кинулся на сухую траву под тенистой купой боярышниковых деревьев и в течение получаса глядел на просверки солнечного света в листве у меня над головой да вслушивался в суету пернатого народца, который громко чирикал, видимо любопытствуя, чего ради я вторгся в их приютное убежище. Потом я стал размышлять обо всех тех людях, с кем мне довелось в недавнем времени повстречаться: о гневливом магистрате и его пухлой женушке – вот чудовищная баба, – и о Маркосе Марко, этом подлом негодяе, который нарочно встал раньше меня, чтобы поскорее дать деру, и опять вставало передо мною лицо прекрасной и загадочной Маргариты. В воображении своем я брал ее за руки и привлекал к себе близко-близко, чтобы заглянуть ей прямо в глаза и попытаться – тщетно, конечно – отыскать в них ответ, откуда все же взялся их чистейший сапфировый блеск. А потом мне представлялось – или грезилось, – как я дрожащими пальцами распускаю ей волосы, чтобы они упали, как великолепная золотая мантия поверх ее убогого платьица, и спрашиваю ее, как случилось, что она стала обладательницей этого лучезарного облаченья. Прелестные, серьезные, детские губки озаряла улыбка, но она так ничего и не отвечала. Потом другой, туманный облик, казалось, начинал смутно прорисовываться на фоне зеленой лиственной завесы и через плечо милой девочки пристально и грустно всматривался мне в глаза. Это было лицо Пакиты. Ах, милая моя жена, пусть покой души твоей никогда не смутит никакое зеленоглазое чудище! Знай, что практический англосаксонский ум твоего мужа бьется над чисто академической проблемой и что эта несравненной красоты девочка интересует меня лишь постольку, поскольку красота ее опрокидывает все законы физиологии. Я почти уже погрузился в сон, и в этот самый миг пронзительный звук трубы, раздавшийся совсем рядом, а за ним громкие крики в несколько голосов заставили меня разом вскочить на ноги. Взрыв ответных криков донесся из другой части леса, а вслед за ним воцарилась глубочайшая тишина. Вскоре труба зазвучала снова, и меня охватила сильнейшая тревога. Первым моим побуждением было прыгнуть в седло и стремглав уносить ноги; но в следующий момент я пришел к заключению, что будет безопасней продолжать скрываться среди деревьев, потому что, покинув это укрытие, я лишь обнаружу себя перед этими разбойниками, или мятежниками, или кем они там были. Я взнуздал своего коня, чтобы он был готов к немедленному бегству, отвел его в глухую чащу темнолиственного кустарника и привязал там. Опустившаяся на лес тишина стояла по-прежнему нерушимо, она длилась и длилась, но, наконец, не в силах более выдерживать напряжение, я начал со всей осторожностью выдвигаться с револьвером в руке, в ту сторону, откуда раздавались голоса. Я бесшумно крался среди кустов и деревьев, выбирая места, где заросли были всего гуще, и в конце концов вышел на точку, откуда просматривался открытый участок почвы, ярдов в двести или триста шириной, поросший травой. На краю этого участка с одной его стороны я с удивлением увидал группу мальчиков числом около дюжины, а возрастом лет от десяти до пятнадцати – они стояли там совершенно недвижно. У одного в руке была труба, и у всех головы повязаны платками либо просто кусками ткани красного цвета. Вдруг, в то время как я, скорчившись в гуще листвы, наблюдал за ними, пронзительный трубный звук раздался с противоположной стороны открытого пространства, и другой отряд мальчишек с белыми повязками на головах высыпал из-за деревьев и с громкими воплями vivas и mueras (жизнь или смерть) устремился на середину поляны. Тут красноголовые затрубили в свою трубу и смело выступили навстречу пришельцам. Как только две шайки сошлись, каждая под водительством мальчиков постарше, которые время от времени оборачивались и обращались к тем, кто за ними следовал, с бешеной жестикуляцией, призванной, видимо, воодушевить бойцов, я с изумлением увидел, как все они внезапно повытаскивали