Пурпурная Земля - Уильям Генри Хадсон

длинные ножи, какие обыкновенно носят местные наездники, и яростно набросились друг на друга. В мгновение ока они смешались в отчаянной схватке, издавая дичайшие вопли, и их длинное оружие засверкало на солнце, поскольку они принялись вовсю им размахивать. С такой яростью они сражались, что в считаные секунды все бойцы уже были простерты на траве, за исключением трех мальчиков с красными повязками. Один из этих кровожадных юных злодеев схватил затем трубу и затрубил победно, а двое остальных аккомпанировали ему, вопя что было сил vivas и mueras. Пока они предавались этому занятию, один из белоголовых мальчиков собрался с силами, встал на ноги, выхватил нож и с безрассудной отвагой накинулся на трех красных. Не будь я полностью парализован изумленьем от всего, чему мне пришлось быть свидетелем, я бы поспешил помочь этому мальчику в его безнадежной попытке, но в один миг трое его врагов уже одолели его и швырнули наземь. Двое быстро зажали ему руки и ноги, а третий поднял свой длинный нож и уже готов был вонзить его в грудь сопротивляющемуся пленнику, когда с громким криком я выпрыгнул из своего убежища и ринулся к ним. Они тут же дали стрекача и со страшным визгом понеслись к деревьям в неописуемом ужасе, а потом, и это было всего невероятнее, все мальчики-мертвецы вернулись к жизни и, повскакав на ноги, бросились прочь от меня вслед за ними. Это привело меня в ступор, но, увидев, что один из мальчиков хромает от боли и пытается догнать своих товарищей, прыгая на одной ножке, я сделал рывок и схватил его прежде, чем он смог найти убежище среди деревьев.

– О сеньор, не убивайте меня! – начал он умолять меня, разразившись слезами.

– Не собираюсь я тебя убивать, ты, маленький негодник, зла на тебя не хватает, но, думаю, высечь тебя как следует надо, – отвечал я, ибо, хоть я и почувствовал огромное облегчение от того, какой оборот приняло дело, но был страшно раздражен тем, что пришлось переживать все эти ощущения, от которых кровь стынет в жилах – и на самом деле по пустому поводу.

– Мы просто играли в красных и белых, – взмолился он.

Тут я заставил его сесть и рассказать мне все об этой единственной в своем роде игре.

Он сказал, что никто из мальчиков не жил поблизости; некоторые проехали несколько лиг, чтобы сюда попасть, и это место для своих игр они как раз и выбрали ради его отдаленности и уединенности – не хотели, чтоб раскрыли их тайну. Игра их состояла в имитации войны красных и белых – маневров, нападений врасплох, стычек, перерезанья глоток и так далее, и тому подобное.

Наконец, меня взяла жалость к юному патриоту: он так сильно подвихнул лодыжку, что едва мог идти, так что я помог ему добраться до того места, где он укрыл свою лошадь, затем подсадил его в седло, угостил сигаретой, которую он имел нахальство у меня попросить, и, смеясь, пожелал ему доброго пути. Вслед за тем я вернулся, чтобы найти свою собственную лошадь, начиная чувствовать, что вся эта история меня все больше забавляет; но – увы! – мой скакун пропал. Юные мерзавцы его увели, полагаю, из мести за доставленное им мною беспокойство, а чтобы у меня не осталось на этот счет никаких сомнений, они оставили два лоскутка, один белый, другой красный, прицепленные к той самой ветке, на которую я до того надел уздечку. Какое-то время я бродил вокруг дерева и даже принялся было громко кричать в безумной надежде, что дьяволята не собирались зайти настолько далеко, чтобы оставить меня без коня в таком уединенном месте. Но, как я ни старался, ничего не было ни видать, ни слыхать; тем временем становилось поздно, я начинал жестоко страдать от голода и жажды и решил двинуться на поиски какого-нибудь жилья.

Выйдя из леса, я оказался на прилегающей к нему равнине, усеянной мирно пасущимся скотом. Любая попытка идти напроход сквозь стадо означала бы почти верную смерть, ибо эти полудикие твари всегда норовят свести счеты со своим угнетателем-человеком, если застигнут его пешим на открытой местности. Поскольку скот двигался с той стороны, где была река, и, пощипывая траву, медленно шел вдоль опушки, я решил выждать, пока стадо полностью пройдет, прежде чем покинуть свое убежище. Я сел и постарался набраться терпения, но животные отнюдь не торопились и шли краем леса со скоростью улитки. Было уже шесть вечера, когда последние отставшие прошли, и я рискнул высунуть нос из своего потаенного укрытия; я был голоден как волк и боялся, что ночь застанет меня прежде, чем мне удастся набрести на какое-то человеческое обиталище. Я уже отошел от деревьев на добрых полмили и торопливо продвигался по направлению к долине Йи, как вдруг, перевалив через невысокий бугор, обнаружил, что нахожусь в поле зрения быка, отдыхающего на травке и мирно пережевывающего свою жвачку. К несчастью, зверь увидел меня в тот же самый момент и тут же поднялся на ноги. Был он, по моим прикидкам, лет трех или четырех, а быки такого возраста даже опасней, чем те, что постарше: они столь же свирепы, но ведут себя куда активнее. Укрыться поблизости было совершенно негде, и я очень хорошо понимал, что, попытайся я искать спасения в бегстве, опасность только возрастет, поэтому, посмотрев на него секунду-другую, я принял непринужденно-беззаботный вид и пошел себе мимо; но он и не подумал поддаться на подобный обман и отправился за мною следом. Тогда в первый и, искренне надеюсь, в последний раз в своей жизни я был вынужден прибегнуть к известной уловке гаучо: я бросился на землю ничком и лежал, притворившись мертвым. Это жалкий, ненадежный, опасный прием, но в подобных обстоятельствах единственный, дающий шанс избежать ужаснейшей смерти. В течение нескольких секунд я слышал его тяжкий топот, потом почувствовал, как он обнюхивает меня с головы до ног. Затем он попытался – безуспешно – меня перевернуть: полагаю, он хотел исследовать мое лицо. Жутко и омерзительно было сносить тычки, которыми он меня угощал, и продолжать лежать не шевелясь; но через некоторое время он немного успокоился и, видимо, принял решение просто постоять около меня на страже; время от времени он снова принюхивался к моей голове, а потом поворачивался понюхать мои пятки. Вероятно, его теория, если таковая у него была, состояла в том, что при виде его я обмер от страха и скоро должен очнуться, но он был не совсем уверен, с