Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

собирается сотворить. Сумей он нажать на курок и лишить жизни монарха – и его имя вошло бы в историю, пусть и под знаком черной славы, а не затерялось бы жалкой сноской на полях обширной исторической хроники.

В свете тех событий, что происходили в 1936 году дальше, невольно закрадывается крамольная мысль: быть может, для всех заинтересованных сторон было бы и к лучшему, сумей Макмагон проявить ту роковую решимость?

4

Льстецы, угодники и злопыхатели

В годы Первой мировой войны поговаривали, что леди Диана Купер – тогда еще известная как леди Диана Мэннерс – стала бы достойной супругой для принца Уэльского. Диана слыла эталоном женской красоты и остроумия, многие считали ее самой желанной женщиной Англии. Во многих отношениях она затмевала Эдуарда своим блеском и очарованием. Когда, уже будучи замужем за Даффом Купером, она вновь повстречала принца на званом обеде, Дафф снизошел до похвалы Эдуарда, отозвавшись о нем в снисходительно-покровительственном тоне как о «необычайно очаровательном» человеке, пояснив при этом, что «влечение к титулам, или, если угодно, верноподданничество лишь усиливают те чувства, что испытываешь к нему», и одарил его сомнительным комплиментом, назвав «застенчивым, но [обладающим] безупречными манерами». О своей же супруге, упоенный медовым месяцем, он заметил: «Диана сохраняла полное самообладание, ибо не нашла в принце ничего устрашающего»[270]. Впрочем, он мог и не уточнять, ибо и так было известно, что леди Мэннерс вообще мало кого боялась.

Некое подобие дружбы меж Куперами и принцем Уэльским все же завязалось. Однажды в двадцатые годы, во время их совместного пребывания в Уэльсе, Эдуард, вероятно, подвыпив, предался унынию. Он описывал Букингемский дворец как обитель мрака, рассказывая, «как он сам и вся [его семья] “каменеют” всякий раз, когда попадают в его стены; сколь дурного нрава его отец [и] что лишь герцогиня Йоркская остается единственным светлым пятном в этом царстве уныния»[271]. Как и во всех прочих аспектах его жизни до Уоллис, он источал безысходную тоску. Он жаловался на бессмысленность своего существования, сетуя, в частности, на то, как однажды, дождавшись, наконец, долгожданного дня охоты, был лишен возможности предаться истреблению пернатой и четвероногой дичи лишь по причине эгоистичного поведения бывшего премьер-министра Эндрю Бонара Лоу, посмевшего умереть и тем самым сорвать его забаву.

Поэтому Диана немало удивилась, получив приглашение в королевский круиз в конце лета 1936 года. Она обнаружила, что принц, прежде искусно изображавший из себя юного Вертера, изменился до неузнаваемости. Его диковинный наряд включал соломенные сандалии, серые фланелевые шорты «с иголочки»[272] и два крестика на золотой цепочке на шее. Уоллис носила такие же крестики на запястье. Эдуард расхаживал с голым торсом, словно позабыв о королевском достоинстве вместе с рубашкой и пиджаком. Это выглядело как открытый вызов для любого фотографа или журналиста, мечтающего о сенсации, но даже если бы таковые и оказались рядом, снимки не увидели бы свет. Секрет неприкосновенности Эдуарда крылся в усилиях одного человека: Макса Эйткена, первого лорда Бивербрука.

Годы спустя Бивербрука спросили, не сожалеет ли он о кризисе отречения и о своей роли в нем. Газетный магнат с усмешкой ответил: «Ни за что на свете не хотел бы пропустить это дело – так весело это было»[273]. И все же для человека, которому предстояло стать одним из самых преданных сторонников Эдуарда – пусть и из соображений прагматизма, а не искренней симпатии, – их отношения начались не самым удачным образом. Бивербрук присутствовал на церемонии присяги Эдуарда в Сент-Джеймсском дворце в начале 1936 года. «Мне с трудом удалось втиснуться в мундир тайного советника [во] второй раз за 20 лет, и он сидел на мне, признаться, в обтяжку»[274]. Он воздал новому монарху должное, отметив в своих записях: «Новое царствование, с молодым и независимо мыслящим государем, будоражило мое воображение… Я верил, что Эдуард VIII задаст новую планку и найдет новый, свежий стиль управления страной»[275], – после чего отправился домой.

Он обедал с Эдуардом, когда тот еще был принцем Уэльским, и с одобрением отметил, что тот умудрился настроить против себя двух его личных недругов: премьер-министра и архиепископа Кентерберийского. Принц, как он с удовольствием подметил, «нажил себе врагов среди политиков своей привычкой обсуждать их в вольных и нелестных выражениях, не заботясь, кто может его услышать»[276]. Болдуин «казался сильным и уверенным в себе», но уже успел заслужить неприязнь Эдуарда («Король находил Болдуина несколько скучным и тяготился потоком непрошеной информации во время совместного канадского турне»[277]), и потому, в духе известного принципа «враг моего врага – мой друг», Бивербрук встал на сторону Эдуарда. Этот великодушный порыв подкреплялся еще и тем, что одним из ближайших друзей Болдуина был Джеффри Доусон, редактор конкурирующей с Бивербруком газеты The Times.

И хотя Гарольд Николсон замечал, что «Бивербрук с возрастом становится мягче, но личная вражда, кажется, неподвластна времени», газетный магнат упорно придерживался своего принципа: «Помни, что каждый друг – потенциальный враг, а каждый враг – потенциальный друг»[278]. Пока не было ясно, в какую категорию он отнесет нового короля. Эдуард же с первых дней правления не упускал случая высказать свое мнение, не заботясь о том, насколько недипломатичными или неуместными могут показаться его слова. Бивербрук с явным удовольствием отмечал: «Высшие круги [власти] были обеспокоены и даже удручены свободой суждений Эдуарда VIII, открыто выражаемых по многим политическим вопросам и, как правило, идущих вразрез с политикой правительства»[279]. Неудивительно, что, учитывая его макиавеллиевские наклонности и любовь к интригам, Филип Зиглер отзывается о Бивербруке так: «Плохой, я бы даже сказал, злой человек – один из немногих, кого я бы назвал таким словом»[280].

Однако ни Бивербрук, ни его коллеги по газетному цеху не отступали от своего негласного кодекса: король – фигура неприкосновенная, критике не подлежит, сколь бы ни были странны его выходки. В такой тепличной атмосфере иной монарх мог бы горы свернуть, не боясь лишнего шума. Но, как верно подметил Бивербрук, «беда пришла оттуда, откуда не ждали. Пусть народная любовь к королю была крепка как никогда, на Флит-стрит уже пошли слухи». И даже когда вся страна, вслед за газетами, радовалась, что Эдуард выпутался из истории с Макмагоном, становилось все очевиднее: миссис Симпсон еще себя покажет, и, как выразился Бивербрук, «публике вскоре предстоит услышать много нового о миссис Симпсон»[281].

Ситуацию усугубил и, казалось бы, невинный снимок, промелькнувший в газетах: «небольшая группа у окна Сент-Джеймсского дворца наблюдает за церемониальным парадом». На фотографии были запечатлены «близкие друзья Короля, но среди