Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

карикатурный рисунок чепчика, напоминавшего, по ее мнению, головной убор бога Гермеса, сбросившего с себя бремя божественных обязанностей. Эдуарда же, меж тем, за глаза высмеивали, называя «разгоряченным белобрысым голышом в их благородном обществе». Таков был предел его королевского величия.

На своем пути они принимали и других венценосных особ, в частности – короля Греции, которого Уоллис удостоила чести принять на званом ужине в узком кругу «шести простых английских приятелей, среди которых оказалась и весьма привлекательная дама – миссис Джонс»[308]. Миссис Симпсон в полной мере продемонстрировала свой непревзойденный талант хозяйки. «Голос, с хрипотцой отпускающий шутку за шуткой, Король, явно очарованный и довольный – возможно, даже из политических соображений»[309]. Присутствие миссис Джонс, по-видимому, немало озадачило Уоллис, раз она, не без детской непосредственности, поинтересовалась, почему греческий монарх до сих пор не предложил ей руку и сердце, и ей пришлось, словно несмышленому дитяти, разъяснять азы дворцового этикета: брак монарха с простолюдинкой, да еще и состоящей в браке, немыслим и вопиюще противоречит всем канонам протокола.

Впоследствии миссис Симпсон была «просто невыносима… Уоллис купалась в лучах успеха… она произвела фурор на греческого короля. Она не давала никому вставить и слова… [а] Король гордо кружил возле нее, то и дело становясь на колени, чтобы поправить подол ее платья, зацепившийся за ножку стула». Однако вскоре наступил черед размолвки, когда Диана и остальные гости стали невольными свидетелями сцены, обнажившей властную иерархию в их паре. «Она взирала на него, как на диковинного зверя, [язвительно бросив] “ну и зрелище, да это просто неслыханно”, – и тут же принялась отчитывать его за излишнюю молчаливость и невежливость в отношении миссис Джонс». Это было настоящее представление – «И так без конца, пока я не подумала, что, возможно, он и впрямь слишком долго и оживленно беседовал с миссис Джонс». Эдуард «немного сник и помрачнел», а Диана, «словно в знак демарша, удалилась, предчувствуя, что на этом вечер отнюдь не завершится»[310].

На следующий день, все еще не оправившись от недомогания, Диана застала Уоллис «в самом скверном расположении духа», а скоро и сама начала признавать, что круиз вовсе не приносит ей радости. «Я подумала, чем скорее закончится это путешествие, тем лучше для нас… Невозможно наслаждаться древностями в компании людей, которые не желают сходить на берег и Дельфы называют Дели. Уоллис становится просто невыносима. Ее вульгарность и поведение в духе Бекки Шарп невыносимо раздражают»[311]. Вскоре после этого, когда один из капитанов яхты получил серьезную травму в результате несчастного случая близ Дельф, Диана стала свидетельницей того, сколь жалок Эдуард перед лицом беды. Признавая, что король был «чрезвычайно опечален», она тем не менее не удержалась от ироничного замечания, передавая его слова: «Я велел им не беспокоиться о нас, если мы задержимся, это совершенно неважно. Я подумал, тебе бы понравилось, Уоллис, если бы я так сказал. Ты ведь всегда говорила, что моторные лодки опасны, не так ли?» Уоллис только устало вздохнула: «Так точно, сэр, говорила»[312].

Впрочем, к комментариям Дианы о круизе стоит относиться с долей скепсиса, памятуя об их субъективности. Она, скорее, стремилась развлечь читателя, нежели предоставить документально точную хронику событий, и некоторые ее жалобы, особенно по поводу 15 фунтов, которые ей пришлось выложить на чаевые («В отеле подобное невозможно, не говоря уже о загородном доме, а тем более для гостя Короля – надеюсь, вас это шокирует»[313]), вероятно, продиктованы усталостью и общим упадком сил от жары и болезни. И все же ее свидетельства очевидца об отношениях между Эдуардом и Уоллис обладают бесценной живостью и непосредственностью, которых порой недостает сухим и многословным описаниям их романа. Как отмечает Зиглер, «Диана Купер была женщиной здравомыслящей и проницательной, и ее восприятие Виндзоров отличалось адекватностью. Ее супруг также живо интересовался происходящим, и вдвоем они составили о ситуации весьма верное представление»[314].

Интуиция подсказывала Диане, что вместо картины всепоглощающей страсти перед ней разворачивается зрелище, где Эдуард выставляет себя в смешном и жалком виде – сущим «маленьким человеком», – в своей безоглядной страсти, а Уоллис, в свою очередь, все сильнее тяготится этой связью, мучаясь, не в последнюю очередь, и всеобщим вниманием к своей персоне. Как писала Диана Расселу, вспоминая очередную вспышку раздражения Уоллис, вызванную предложением искупаться: «По правде говоря, Король ей смертельно наскучил, и ее придирки и холодность – это не игра, а искреннее раздражение и скука»[315]. Дафф еще в январе заключил: «Она, конечно, мила и умна, но тверда как кремень и любви к нему не питает»[316]. Чипс Ченнон, к своему удивлению, обнаружил, что Купер, вернувшись в Англию, был «возмущен до глубины души эгоистичной глупостью Короля»[317] и, подобно супруге, крайне скептически оценивал вероятность – и даже саму возможность – брака столь явно не подходящих друг другу людей.

Их точку зрения разделяли и иные наблюдатели. Сэр Сидни Уотерлоу, британский посол в Греции, вторил этим настроениям в письме Хардингу от 1 сентября, а Ласселс, спустя время, приписал к нему знаменательную пометку: «Теперь, в ретроспективе, я поражаюсь точности этого диагноза». Да, Уотерлоу пишет: «как вы могли убедиться из официальных донесений, визит прошел триумфально», однако потом все же выдает истинные чувства: «Меня преследует какое-то угнетающее чувство… отчасти порожденное тревогой за наш падающий престиж за рубежом, если Король упорно продолжает окружать себя в путешествиях… людьми ничтожными, не имеющими веса в обществе (отъезд четы Дафф Куперов в разгар афинского приема был крайне прискорбен), а отчасти – атмосферой этой поездки, поразившей меня бессмысленностью, и хотя ее нельзя было назвать вульгарной, но все же она полностью была лишена достоинства, живого интеллектуального интереса к чему бы то ни было – виденному или слышанному».

У Уотерлоу была возможность совершить продолжительную прогулку в горах в компании короля, и он отметил: «У меня сложилось впечатление, что его характер еще не окреп, он какой-то незрелый, как будто с задержкой в развитии[318] – при этом он таит в себе огромный потенциал к добру, который может быть потерян, если рядом не будет сильной, чуткой и по-настоящему женской поддержки. Именно такое, мягкое и ненавязчивое влияние могло бы направить его энергию в нужное русло, сейчас же она уходит впустую на какие-то бессмысленные поиски, которые не приносят удовлетворения (видно же, как он постоянно обеспокоен, нервничает, чем-то загружен). Это помогло бы ему обрести внутреннюю устойчивость. В противном случае, осмелюсь предположить, лишенный привычного окружения образованных людей (ранее я не осознавал, сколь катастрофически ощущается этот пробел),