Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

приторными прозвищами вроде pooky demus[325], он тем не менее явил и другую сторону своего характера – более мрачную и истеричную. Ласселс полагал, что первым порывом Эдуарда, получившего ее письмо, было пригрозить самоубийством, если она немедленно не прибудет к нему в Балморал.

Она смирилась с неизбежным. Она пыталась вырваться из удушающих объятий, но тщетно. Прочти она роман Ивлина Во «Пригоршня праха» (A Handful of Dust), вышедший двумя годами ранее, возможно, прониклась бы сочувствием к Тони Ласту, главному герою, обреченному на вечное заточение в африканской глуши, где его уделом стало ежедневное чтение Диккенса безумцу – без надежды на избавление. Уоллис, конечно, уготована была участь куда более завидная, но и у нее не оставалось ни малейшего шанса на бегство. И потому с покорностью судьбе она прочла придворную хронику от 24 сентября, возвестившую о ее прибытии в Балморал накануне. Ей отвели лучшие гостевые покои, а Эдуард занял соседнюю комнату – несомненно, для их поздних посиделок за чашкой какао, столь любимого ими обоими.

Король, таким образом, одержал верх. Он вновь уверил себя в преданности своей возлюбленной, которую все еще надеялся сделать своей женой; насладился роскошным отпуском, во время которого мог вести себя, словно все еще принц Уэльский, снискав при этом лавры искусного посланника Британии; и теперь, преисполненный новыми силами и решимостью, мог приступить к претворению в жизнь своих реформаторских планов. Даже королева Мария не омрачила их встречу ни единым упреком, ограничившись лишь дежурным вопросом: «Тебе не было слишком жарко в Адриатике?»[326]. Человек менее импульсивный, возможно, насладился бы status quo и проявил бы бо́льшую осмотрительность. Но это было не в характере Эдуарда. Как писал он в своих мемуарах, «я вылетел домой… чтобы разрешить личную проблему, дальнейшее откладывание которой становилось решительно невозможным»[327].

Эта проблема и ее разрешение должны были стать главным делом всего его недолгого царствования.

5

«Власть без ответственности»

В 1930-е годы любой светский дом, где могли отличить кларет от божоле, считал за честь принять у себя писателя Осберта Ситуэлла, и 1936 год стал для него пиком популярности в Лондоне. Его последняя книга «Глупые гроши» (Penny Foolish)[328] 1935 года, хоть и носила ироничный подзаголовок «книга отповедей и панегириков», сделала остроумного и общительного Ситуэлла желанным гостем в любом обществе. Его остроты, отточенные за бесчисленными вечерами, были достаточно колки, чтобы слегка задеть самолюбие, но не более того. В итоге его считали идеальным визитером, хотя он сам, цитируя Т. С. Элиота, иронично замечал, что «полон высокопарных фраз, но несколько туповат»[329].

Ситуэлл тяготился своей репутацией «безопасного» гостя, хотя виду и не подавал. Ведь когда-то он начинал с дерзких экспериментов в поэзии и сатирических романов, вроде «Перед бомбардировкой» (Before the Bombardment) 1925 года, а теперь вот скатился в мир бульварной литературы – популярных биографий и респектабельной журналистики. И вот приходится ему шутить и развлекать этих богатых снобов вроде Маргарет «Тетя Мэгги» Гревилл, одной из самых влиятельных женщин Лондона, прячась за «пустой, невыразительной маской»[330], а в душе копится обида на всех, кто, как ему кажется, смотрит на него сверху вниз. И главный обидчик – король.

Когда-то, в конце Первой мировой войны, они вместе служили в Гвардейской бригаде. Ситуэлл тогда писал пацифистские стихи для изданий вроде Spectator и Nation, но будущий король смотрел на это с презрением. Ситуэлл вспоминал его «холодный, как лед, голубой взгляд, выражающий неодобрение»[331]. Шло время, и Эдуард не переставал разочаровывать своего бывшего сослуживца. Ситуэлл с горечью говорил, что принц так и не «захотел вылезти из этого болота традиционного двора с их именитыми предками» и наотрез отказался «окружать себя творческими людьми – поэтами, художниками, музыкантами», предпочитая общество тех, кого писатель с ядовитым сарказмом называл «Золотой Ордой» и «Бригадой Кутил»[332].

Эдуард не был интеллектуалом. Ситуэлл высмеивал его за то, что он всегда произносил «одни и те же вступительные фразы, явно заготовленные заранее и тщательно рассчитанные на то, чтобы заинтересовать… [леди Десборо], его хозяйку, которую он знал как искушенную ценительницу литературы». На деле же это выглядело так: принц с энтузиазмом восклицал: «Вы знаете, я сейчас читаю такой захватывающий роман! Вам точно понравится: “Дракула” называется!»[333]. Это мнение совпадало с оценкой Джона Саймона, который утверждал, что «[Эдуард] не читает ничего серьезного и стоящего»[334]. Ситуэлл был невысокого мнения и об Эрнесте Симпсоне – «наглый выскочка… словно созданный природой для этой роли» – и о Уоллис, над которой он издевался, говоря, что она «искала местного колорита», заводя роман с «китайцем» в Пекине, и «научила короля Эдуарда быть холодным, а порой и грубым с [королевой Марией]»[335].

«Скучную и неприятную» парочку Ситуэлл не выносил, но еще большее презрение вызывал у него «сброд со всего света», с которым якшался Эдуард на «Налин» и теперь привечал в Балморале. Он зло высмеивал этих людей, называя их «остроумной компанией бойких, немолодых американских полумиллионеров с одинаковыми именами и раздутыми физиономиями, которых только и встретишь, что в барах да отелях Парижа и на Лазурном берегу – безродная шушера из Нью-Йорка, Кракова, Антверпена и Майл-Энд-Роуд…, уверенные в своей правоте до абсурда, с вечным пьяным хохотом, не смолкающим ни на минуту»[336]. Как-то раз он даже спросил у писателя Майкла Арлена, своего друга: «Так что, Британской империей теперь будет командовать эта публика из бара “Ритц” в Париже, а не Букингемский дворец с Вестминстером и Уайтхоллом?»

Позже, в 1936 году, Осберт Ситуэлл, собрав остатки юношеского задора, выдал язвительную сатиру на Эдуарда, Уоллис и их окружение, назвав ее «Крысиная неделя». При его жизни эта сатира так и не увидела свет – он опасался судебных исков за клевету и не хотел терять репутацию человека, которого все рады видеть у себя в гостях. И все же именно гнев и беспощадная острота обвинений делают эту сатиру таким ценным документом эпохи, позволяющим понять, кем же были те люди, с которыми Эдуард и Уоллис предпочитали проводить свои дни.

Эмеральд Кунард, симпатизировавшая фашистам, привыкла называть короля «Божественное Величество» – что Ситуэлл отмечал с презрением, – а леди Коулфакс, «бесцветное создание с неясным цветом кожи [и] бежевыми глазами, похожими на оббитые кремниевые отщепы», он высмеивал за «железную клетку кудрей»[337]. Про друга короля Джонни Макмаллена, бывшего редактора журнала Vogue, говорили, что он «последние десятилетия ведет безнадежную борьбу за то, чтобы выглядеть молодо [и] быть забавным», и в итоге обзавелся «множеством вставных зубов, стеклянными глазами и даже, поговаривали, искусственными конечностями, чтобы поддерживать свой тщательно продуманный образ»[338].

Ситуэлл был уверен, что эта «безымянная, безликая, шумная банда» –