Убийство Кеннеди. Заговор миллиардеров - Валентин Сергеевич Зорин

то-то и то-то запрещают. В действительности дело обстоит не столь примитивно. Нет никакого сомнения в том, что линия поведения властей городов и штатов, политика правящих кругов страны определяются интересами кучки самых богатых, а потому и самых могущественных. Но механизм воздействия этих людей на органы власти гибок и многообразен.

На первый взгляд происходит нечто, ничего общего не имеющее ни с политикой, ни с бизнесом. Просто очень богатые джентльмены съезжаются в клуб, чтобы отдохнуть, повеселиться, пообщаться с себе подобными. Клубы, где проводят время деловые люди Америки, – явление, по понятным соображениям, мало описанное и неизученное: толстосумы предпочитают не выставлять напоказ свою интимную жизнь. А между тем не будет преувеличением сказать, что в аристократических клубах Нью-Йорка и Вашингтона, Чикаго и Сан-Франциско, Далласа и Бостона воротилы большого бизнеса не только кейфуют, но и занимаются политикой, высказывают мнения, которые потом эхом отдаются в министерских и сенаторских кабинетах Закрытые клубы – вещь, без которой, пожалуй, не понять экономической и политической жизни современной Америки, не постигнуть ее тайный механизм, не разглядеть шестерни и приводные ремни власти.

Как правило, в эти клубы джентльмены с тугими кошельками являются одни, без жен, супружеская идиллия там не принята. В клубах есть все: бассейны, турецкие и финские бани, девицы (они, правда, обретаются в частных комнатах клуба, а в общих помещениях появляются редко) и, конечно же, ресторан с наилучшими поварами. У членов клуба имеются свои личные апартаменты, обычно шикарные, где они могут пребывать в собственном халате и шлепанцах, в одиночестве или нет.

Но главное – это возможность общаться с себе подобными вдали от шума городского, от посторонних и нескромных глаз, от назойливого любопытства прессы. Вступление в один из таких клубов – само по себе признак процветания и имеет в современной Америке характер, идентичный, пожалуй, средневековому посвящению в рыцари. Во всяком случае, последствия этого не меньшие: вступив в один из таких клубов, человек становится своим в узком кругу могущественных воротил, приобщается к их тайнам. Гостями таких клубов бывают министры и сенаторы, генералы и редакторы, маститые профессора и крупные издатели.

Здесь не ведутся протоколы, не подсчитываются голоса. Здесь голосуют доллары. И чем их больше, тем увереннее и властнее звучит голос их обладателя. Внешне все очень респектабельно. Джентльмены разговаривают между собой, обмениваются мнениями в перерыве между двумя изысканными блюдами, высказывают точки зрения, сдавая карты, изрекают истины, запивая их «драй мартини». Но мнения и точки зрения, выработанные во время застольной беседы, на яхте или с бильярдным кием в руках, отнюдь не повисают в воздухе. Переданные непосредственно собеседнику – приглашенному отведать творения клубного повара сенатору, мэру, судье, издателю, либо доведенные до сведения законодателей и иных представителей властей предержащих каким-нибудь другим способом, они обычно и становятся тем ориентиром, на который держат курс эти последние.

Крутятся колесики государственного механизма, крутятся легко, бесшумно, обильно смазанные золотой смазкой, незаметно, за плотно закрытыми дверями фешенебельных клубов.

И в Далласе есть, конечно, такие клубы. Одним из излюбленных мест сборищ воротил и магнатов является, к примеру, поражающий своей роскошью даже видавших виды Драммер-клуб. Стоит побродить по великолепным холлам клуба (попасть туда можно только в качестве гостя одного из его членов), прислушаться к разговорам, плавно, как бы невзначай, ненароком текущих за партией на бильярде или в крикет, во время гольфа или за карточным столом, за рюмкой коньяку или за чашкой кофе, как понимаешь, что здесь ведется не просто светская болтовня.

Вот лысый, с астматической одышкой человек объясняет двум пожилым джентльменам свои радикально кровожадные планы, связанные с ростом безработицы. В соседнем помещении долговязый детина с бриллиантовым перстнем и булавкой для галстука, камень которой изъят либо из английской короны, либо из подвалов какого-нибудь магараджи, развивает свои в достаточной степени крайние идеи по поводу борьбы с детской преступностью, а в почтительно внимающем ему мужчине узнаешь виденного накануне по телевидению мэра города. Выходишь подышать свежим воздухом и слышишь, как играющие партию в гольф успевают договориться о программе симфонического концерта, имеющего быть в будущем месяце, и приглашении с этой целью в город заграничных знаменитостей с мировыми именами.

Вообще, далласский «большой свет» очень озабочен меценатством. Денежным тузам Далласа уже не хватает славы провинциальных толстосумов. Они становятся на цыпочки, им страсть как хочется прослыть людьми просвещенными. И они покупают Матисса и Ренуара, одеваются у Шанель и Диора, слушают Марио Дель Монако и Леопольда Стоковского. Они основывают музей, театр – для Америки редкость, и даже оперу, надменно пропуская мимо ушей жалобный вопрос мэра города: «И куда так много скрипок, джентльмены? Разве нужно столько?»

О, далласская аристократия очень любит искусство, не жалеет на него денег. Правда, увы, не всегда достает времени им пользоваться. В отделе светской хроники одной из далласских газет я прочитал такую подслушанную репортером на одном из знаменитых балов тираду дамы из высшего городского света – жены видного промышленника.

– Ах, дорогая, – говорила она, принимая бокал вина у метрдотеля, мексиканца в белоснежном костюме, обращаясь к своей приятельнице, – у меня совсем нет времени слушать музыку. Представь, душечка, три вечера в неделю я борюсь против коммунизма.

Что требовать от слабого пола? Великосветская пташка, жена далласского промышленника борется против коммунизма три вечера в неделю. Гарольд Хант тратит на это времени значительно больше.

Две встречи

Собственно говоря, сейчас даже трудно сказать, что для Ханта главное – бизнес или политика. Сколотив длиннорукую, оборотистую и опытную команду, поставив в упряжку сыновей и зятьев, он лишь надзирает за делом, строго проверяет доходность своих компаний. Основное же время он делит между политическими интригами и азартной игрой.

Пользуясь техасской терминологией, политический облик его можно нарисовать несколькими словами: «самый реакционный человек в Америке». Печать добавляет к этому еще иногда – «самый опасный человек в Америке». Зоологический мракобес, патологический антикоммунист, воинствующий негрофоб и антисемит, это субъект, для которого определение «первый» еще ни о чем не говорит. Критерий его прост: все, кто не разделяет его убеждений, опасные, как он выражается, «заблуждающиеся», по отношению к которым все методы хороши. Для Ханта нет существенного различия между либералами и коммунистами, активными борцами за мир и просто добропорядочными буржуа, не одобряющими фашистские крайности. Для него что негритянский лидер Мартин Лютер Кинг, что кумир либеральствующих буржуа Эрл Уоррен, много лет занимавший пост председателя Верховного суда США, – все равно.

Но и это еще не все. По его мнению, Нельсон Рокфеллер – один из пяти братьев-миллиардеров, восседающий в