Меня зовут Кожа́ - Бердибек Ыдырысович Сокпакбаев

— Это не опыт, ага. — Голос принадлежит Рахманову. — Главное, чтобы человек понял, что его осуждают не только педагоги, а и весь коллектив учащихся…

«Осуждают»? Значит, это все-таки про меня. Значит, и «опыты» про меня, и Майканова хочет их делать. Что же такое «опыты»? Может быть, это и называется опыт — выгнать человека, как собаку, из школы…

Опять говорит Майканова:

— Я твердо убеждена, что даже этого Султана, о котором говорили как о некоем сказочном разбойнике, можно было бы исправить в свое время…

«Вот это коварство! Значит, Султана можно исправить, а я неисправимый!»

Только тем, что я слишком устал и перенервничал в этот день, я объясняю мое молчание, объясняю то, что не бросился к Майкановой с таким криком в первую же секунду.

Во вторую секунду уже не было смысла бросаться.

Майканова сказала Рахманову:

— Мы с вами еще будем гордиться когда-нибудь этим пареньком Кадыровым…

Значит, она за меня! А как же в случай в сельмаге, столкновение из-за путевки, наконец, лягушка?..

Значит, нельзя так быстро считать человека своим врагом и нужно долго-долго думать, чтобы понять, как он к тебе относится.

А вдруг Майканова никогда не желала мне зла? А я-то… Сколько страхов я из-за этого натерпелся… Сколько переживал и мучился!

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Которую можно было бы назвать одним словом «Обсуждение».

«…Если ученики шестого класса поверят словам Кадырова Кожи, что он отныне прекратит своё баловство, недисциплинированность, лень, хулиганство, проказы, озорство и прочее, если они заступятся перед дирекцией за этого самого Кожу, то этого парня можно оставить в школе. Если же нет — гнать его в три шеи…»

Может быть, в протоколе педсовета было написано обо всем этом другими словами, но смысл был, безусловно, именно такой.

Судьбу мою должны были решать не директор, не педагоги, не Майканова, которой я больше всего боялся, а сами ребята.

Вы сами поймете, что, как только я узнал об этом, я сразу же стал прикидывать, сколько у меня в классе друзей и сколько врагов, кто поднимет голос в мою защиту, а кто, наоборот, будет радоваться моей беде.

Оказалось, что друзей и врагов у меня почти одинаково.

Но были еще такие ребята и девочки, с которыми я и не дружил, и не враждовал. Вот они-то и были для меня главной загадкой. С одной стороны, им ничего не стоило промолчать. Мы не тронули тебя, ты в следующий раз нас не тронешь. С другой стороны, зная мой воинственный характер, они могли бы рассуждать так: сегодня я попрошу оставить его в школе, а завтра он разобьет мне нос, зальет чернилами мои тетради, подставит ножку во время игры или сделает еще что-нибудь похуже.

Что касается явных врагов, то больше всего мне приходилось опасаться Жантаса. Когда дело касалось ответов на уроках, Жантаса нельзя было назвать красноречивым человеком. Если речь на собрании шла о каком-нибудь деле, например о помощи колхозу или о вечере самодеятельности, он тоже не отличался ораторскими талантами. Но приходил и его час: нужно было кого-нибудь отругать. Тут уж Жантас оказывался, как говорят, вне всякой конкуренции… Если Жантас так яростно выступал против людей, которые не сделали ему ничего плохого, как будет он рваться в бой, когда начнут обсуждать меня. Да будь Жантас глухонемым, и только покажи на пальцах, сколько пинков, тычков, подзатыльников, затрещин, толчков, шлепков и прочего получил он от меня, и моя судьба была бы решена.

Вторым по опасности для меня противником был Тимур-справедливый, как называли его ребята, наш председатель совета отряда Я лично никогда с ним не ссорился, в общем, наши отношения были даже хорошими…

Но случалось и так, что я поддразнивал его, называя «книжным червяком», «зубрилой-мучеником», «чистюлькой» или чем-нибудь в этом роде. Тимур никогда не сердился, всегда показывая, что воспринимает мои насмешки только как шутку. Но кто его знает, как он выступит… Лучше даже сказать, известно было, как он выступит. Я не помню ни одного случая, чтобы Тимуру было известно о какой-нибудь проказе или пакости и он не восстал бы против нарушения дисциплины: немногословно, спокойно, но настойчиво и убедительно. Впрочем, Тимур был очень отзывчивым парнем. Если разжалобить его, объяснить, чем для меня может кончиться вся эта история, то он, пожалуй, и заступится.

Не откладывая дела в долгий ящик, на следующий же день, это было воскресенье, я отправился к Тимуру.

Около ворот Тимурова дома катался на велосипеде брат нашего председателя отряда — третьеклассник.

— Здорово, Темжан! — приветливо воскликнул я. — А ну-ка, пойди сюда!

Темжан, услышав мой оклик, слез с велосипеда и отошел с ним поближе к воротам.

— Да подойди же, — попросил я.

— Зачем? — враждебно спросил мальчик.

— Позови мне Тимура,

— Не позову!

Ну что за глупый мальчишка!

— Почему же не позовешь? — поинтересовался я, злясь не на шутку.

— Я уйду, а ты утащишь велосипед… Что я, не знаю, что ли, какой ты человек…

Это было уж слишком. Одним прыжком я очутился рядом с мальчишкой и схватил его за шиворот:

— Какой?

— П-у-у-усти-и!

Более пронзительного голоса я в жизни не слышал. Мальчишке вырвался у меня из рук, упал, споткнувшись о колесо собственного велосипеда, на землю и заголосил еще громче.

Из дому выбежала мать Тимура.

— Что случилось? — в ужасе закричала она.

Темжан, однако, без особого труда заглушил голос матери.

Говорить-то он ничего не говорил, но так выразительно показывал рукой на меня, что мать и без слов поняла сокровенное желание своего сына, тем более, что у мальчишки из рассаженного о камень колена текла кровь, а две спицы так некстати подвернувшегося колеса торчали в разные стороны.

Мать Тимура и Темжана приподняла меня за ворот рубашки и отвесила мне такую пощечину, что у меня зазвенело в ушах и из глаз посыпались искры…

— Чтоб тебя черти сгрызли, паршивый щенок! — кричала она. — Шалопай несчастный!! Убирайся прочь! Сгинь с глаз моих! Приди сюда еще раз, и я тебе все косточки переломаю!

Прохожие начали останавливаться и глядеть в нашу сторону.

О женщина! Ты даже не знаешь, что тебя спасло. Если бы я был тем Кожой, что жил в нашем ауле до вчерашнего педсовета, я не успокоился бы, пока не отомстил тебе самым страшным образом. Но вчера было дано последнее, самое важное в жизни обещание. Его давал сам себе я, сын хорошего человека Кадыра, сын несчастной матери, которую своим