Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

он решился на деле совершить опыт. Матрац, наполненный воздухом, бросили на воду, дон Анджело разделся и с помощью барона очень осторожно спустился на матрац. Улегшись на нем как можно спокойнее, он беззаботно смотрел на воду, приговаривая: «Теперь бушуй себе, Нил, я вне опасности!» Как вдруг — он повернулся — предательское ложе перекувырнулось и дон Анджело упал в воду! Несмотря на то что он тотчас же стал на дно, он плачевным голосом умолял о помощи. Когда его вытащили на барку, у него было одной иллюзией меньше. С тех пор он с величайшим ужасом взирал на мутные волны реки.

Вечером мы пристали у Дерра, большого, но вовсе не значительного селения, скрытого пальмами и расположенного вблизи полуразвалившегося храма, высеченного в скале. Здесь наши духовные призваны были к исправлению дела, сопряженного с их званием. Один бедняк просил их помочь его больному ребенку, имевшему самый жалкий вид. Чем его лечить — не знали, так как мать его еще задолго до его рождения страдала сифилисом. Однако епископ нашелся: под предлогом, что станут давать ему лекарство, ребенка унесли от отца и окрестили! О sancta simplicitas![56]

За Дерром ветер спал. Поэтому наша корабельная прислуга медленно тащила барки либбаном. 29 октября мы плыли мимо разрушенной крепости мамелюков — Ибрима. Деревня того же имени стоит на берегу под тенью пальм. Крепость стояла по эту сторону деревни, на утесе, почти вертикально спускающемся к Нилу. Хотя ее стены выведены из выветрившегося камня, но в стране, где почти никогда не бывает дождя, и этот материал оказывается достаточно прочным. Ибрим — одно из укреплений, в котором всего дольше держались мамелюки, эта энергическая и деятельная дружина воинов, которой так боялся Мохаммед Али и которая, покуда держалась, была для него опаснее дамоклова меча, висевшего, как известно, на одном только волоске. Он долго не мог ничего предпринять против этой крепости, хорошо защищенной и почти неприступной, между тем как ее гарнизон — втайне находившийся в союзе с нубийцами — наносил существенный вред осаждающим, грабя проходящие по Нилу корабли и производя смелые вылазки. Крепость была исправно снабжена съестными припасами, а воду получала из Нила через цистерну, высеченную в скале. Наконец артиллерия паши решила участь крепости; ее разгромили пушками, взяли приступом, разрушили башни и преследовали побитых врагов вплоть до острова Саиса, где они впоследствии были окончательно истреблены.

Первого ноября мы достигли изваянных в скале храмов Абу-Симбель, или Ибсамболь[57]. Эти два величавых здания великолепны и превосходят самые взыскательные ожидания. Перед главным порталом большого храма, почти засыпанным песками пустыни, сидят четыре колосса, вышиной равные Мемноновым (64 парижских фута). Лица их, как у всех египетских статуй, некрасивы, но поистине внушают страх и благоговение.

Внутренность храма вся иссечена в скале. Он заключает в себе четырнадцать залов и камер с иероглифическими плитами и со статуями вышиной более 30 футов. В задней, самой меньшей камере, стоят три каменных истукана, очевидно статуи различных божеств. По вычислению Прокеша[58], внутренность этого громадного храма имеет в длину 130, в ширину 145 венских футов. Второй храм сравнительно с этим незначителен. Он помещается у самой реки, в нескольких стах шагах от большего, менее красив и гораздо меньше его. Несколько дальше, вниз по течению Нила, в скале, на уровне поверхности реки, высечена ниша и в ней сидит статуя, называемая у арабов Эль-Кэалэ, то есть меряющая. Она держит в поднятых руках хлебную мерку, как бы намереваясь высыпать из нее зерна. Эль-Кэалэ, очевидно, должна изображать изобилие, ожидаемое от плодородного нильского ила, разливающегося весной. Глаза статуи обращены на реку, как будто она наблюдает степень повышения воды. Если разлив захватит только ее ноги, то жатва будет скудная и далеко не достанет до мерки, которую она держит высоко, в ожидании будущего хлеба; если же половодье поглотит весь ее стан своими бурными волнами, тогда будущий урожай переполнит всякую меру и настанет благодатная жатва.

После краткого обзора этих величественных памятников мы поплыли далее. На следующий день мы увидели опять на правом берегу, на высоком, отдельно стоящем утесе, развалины крепости Эль-Эджат. У подножия утеса видно множество гробниц. По преданию местных жителей, это «Хабур-эль-Зааб», могилы святых поборников ислама, павших здесь в бою против неверных и еретиков.

Путешественникам приходится очень тяжело от вечного попрошайничества ребятишек, да и взрослых, во всех нубийских деревнях. Сюда еще заезжают туристы, обычные посетители Египта, и они своими подаяниями до того избаловали народ, что едва только покажешься в селении, особенно в европейском платье, как со всех сторон набирается толпа нагих детей или покрытых лохмотьями взрослых, которые хором донимают криками: «Хаваджэ, ха’т бакшиш!» («Господин, подай денежку!») Даже самые крошечные дети кричат всякому проезжему: бакшиш! Это, кажется, первое слово, которое они научаются лепетать. Подобная назойливость истощит и ангельское терпение, которым я, впрочем, никогда не отличался; когда же взрослые слишком ко мне приставали, я обыкновенно отделывался от них несколькими взмахами своего бесподобного союзника — кнута, вырезанного из кожи гиппопотама и называемого для краткости нильской плеткой. В доказательство того, как превосходно и изумительно быстро действует этот несравненный инструмент, я немедленно после употребления его в дело слышал часто такие отзывы: «Замэхуни йа, сиди! (Извини меня, господин!) Я не знал, что ты так хорошо знаешь тартиб эль беллэд (т. е. обычаи, местные правила хорошего тона); мне и не надо никакого бакшиша, я принял тебя за новичка, невежду; малэш (ладно, пусть так будет!). Роббэна шалик!» (Господь да сохранит тебя!) Только по ту сторону порога Вади-Хальфа, за пределы которого туристы уже не проникают, попрошайничество постепенно исчезает.

Третьего ноября мы прибыли к упомянутому селению. Оно лежит на правом берегу и рассеяно по пальмовой роще, которая на целые мили тянется вдоль реки. Само по себе это местечко бедно, незначительно и не представляет ничего замечательного, в нем нет даже рынка, и оно обязано своей известностью единственно водопадам так называемого второго порога, который начинается тотчас за крайними хижинами селения Вади-Хальфа. Название его происходит от слова «вади» — долина и «хальфа» — имени одной сухолюбивой степной травы.

Мы остановились в караван-сарае, который жители важно величают «эль-Хасср», «замок» — и так как в Вади-Хальфе не оказалось на ту пору ни верблюдов, ни каких-либо судов по ту сторону порога, то мы принуждены были провести тут 13 дней. Наше жилище (четыре года спустя оно представляло почти одни развалины) состояло из двухэтажного дома с немногочисленными комнатами