Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

многих тысячелетий прорывает между ними свое русло, а они все еще теснят, суживают, противопоставляют его стремительным волнам свою упрямую мощь и до того их задерживают, что во время половодья уровень реки здесь на 42 фута выше, нежели в апреле. Они решительно сокрушают силу сильного: он стремится уничтожить их, покрывает их пеной и брызгами своего вечно кипящего потока; но утесы стоят непоколебимо. Они вытеснили возделанные нивы, но в непрестанной борьбе с ними Нил и здесь проявляет свое божественное призвание — производить и плодить благодатную жатву. Где только найдется укромный уголок, там оставляет он свой плодоносный ил и сам снабжает его семенами. Среди реки нередко появляются зеленые островки, первоначально обнаженные, а теперь густо заросшие ивняком. Ивы глубоко запустили свои корни в рассевшиеся камни, и, когда вода в реке сбывает, они пускают ростки, новые ветки и новые корни, и тогда пернатые странники находят в их зелени гостеприимный кров. Веселые пташки населяют тогда этот цветущий сад, изобилующий насекомыми; египетская гусыня высиживает в его тени от шести до десяти птенцов; пеликан отдыхает тут от рыбной ловли и нескладным клювом расправляет свои красивые перья с алым отливом; здесь же водятся приречные трясогузки (Motacilla capensis). Но вот подымается мощная буря, столь свойственная тропическим странам в период дождей. Положение меняется: теперь эти камни становятся представителями жизни, а река грозит погубить зеленые чащи ивняка на островках. Но покорно гнутся гибкие прутья под гневным напором: они трепетно преклоняются, опускаются в самые недра мутных волн, но умеют уберечься от погибели, и, когда Нил сбывает, они становятся еще крепче и свежее, зеленеют и цветут.

Каменная долина едва может прокормить некоторых мелких птиц; однако есть люди, называющие ее своей родиной. Там и сям, на расстоянии многих миль, рассеяны хижины, и обитатели их только тем и живут, что приносит им река. С опасностью для жизни плывут они к маленькой бухте, спрятанной между утесами и неприступной с нагорной стороны берега; там, в затишье, на камнях осел вечный ил, и в него-то они сеют бобовые семена. В плодах этой жатвы все их богатство, больше они ничего не имеют; они до того бедны, что даже египетское правительство не взыскивает с них никаких податей. Есть в Баттн-эль-Хаджаре несколько местечек, на которых нубийцы живут целым обществом, поставив свои соломенные шалаши в кучку, обрабатывают они крохотную ниву и могут держать двух коров или четырех коз, но ведь это оазисы, не принадлежащие к общему типу поселений этой несчастной области. Каждая одинокая пальма, какой-нибудь куст или лачуга приветствуются с восторгом; бобовой нивы ждешь не дождешься по целым дням, а черпальное колесо принимаешь уже за признак благосостояния. Бесконечно, невообразимо бедна эта каменистая долина!

Девятнадцатое ноября. Мусульмане празднуют сегодня память о жертвоприношении Авраама; наша прислуга в торжественных одеждах сидит на палубах судов и оставляет без внимания попутный ветер; только в полдень мы снова пускаемся в путь. Мы преспокойно сидим себе в трюме, как вдруг вся барка приходит в ужаснейшее сотрясение и с страшным треском налетает на подводную скалу. Мы стремительно выскакиваем вон и приготовляемся спасаться вплавь. Но старый реис наш, Беллаль, знающий реку как свои пять пальцев, сидя у руля с добродушнейшим видом и приятной улыбкой, восклицает: «Малеш!» И мы немедленно успокаиваемся благодаря этому словечку, которое имеет свойство «равнять горы с долинами, делать невозможное возможным, невыносимое сносным, умеряет гнев, прогоняет страх», словом, имеет тысячу хороших значений и равносильно нашему «ничего!». «Барки эти очень крепки и выдерживают много толчков: я еще и не то видывал на своем веку, — говорит этот патриарх нильских барочников и нильских порогов. — Не беспокойтесь!» И точно, наш Беллаль знал реку как никто другой, наперечет помнил всякий камень под водой, но так же несомненно, что он с некоторым наслаждением направлял свое суденышко именно на этот, знакомый ему камень. Несколько дней спустя после рассказанного мною случая наша барка, шедшая под крепким ветром, с размаху налетела так сильно на подводные скалы, что в один миг образовалась значительная течь и вода залилась внутрь судна. Но наших лодочников и это не сконфузило: пакля и тряпки, приготовленные на такой случай, тотчас пошли в дело; их оказалось недостаточно, один из матросов немедленно сдернул с себя рубаху и принес ее в жертву общему благу. Через несколько минут беда была поправлена.

Двадцатого ноября мы пришли к шеллалю (шеллалями нубийцы называют речные быстрины) Семне. Вся громадная масса нильских вод устремляется здесь через три теснины или ущелья, не больше сорока футов шириной; у верхнего конца этой быстрины уровень воды на шесть футов выше, чем за три сажени оттуда, вниз по течению. Мы на всех парусах подплыли к первому из этих бушующих проливов, наши матросы, захватив с собой крепкий канат, бросились в пенистые волны, переплыли быстрину и прикрепили к глыбе камня канат, следовательно и самую барку. Так мы стояли на месте, пока со всех восьми судов сошла и соединилась наша команда; тогда каждую из дрожащих барок протащили за веревки через стремнину, между тем как волны яростно хлестали нам навстречу и чуть не заливали через нос.

По обеим сторонам этих проходов, на береговых утесах, стоят развалины небольших, но очень изящно построенных храмов, относящихся к временам фараонов и украшенных иероглифами необыкновенно тонкой работы.

Если ветер постоянно благоприятный, то все быстрины «каменной долины» минуют в шесть — восемь дней плавания. На этот раз ветер был нам не совсем попутный, поэтому мы в три дня прошли не больше полутора немецких миль (свыше 11 км). Ни миссионеры, ни наша корабельная прислуга не ожидали такого неудачного плавания и не приготовились к нему. Съестные припасы стали приходить к концу, и, несмотря на самую скудную раздачу порций, на всех судах настал серьезный пост. Пользуясь безветрием, наши матросы тщетно бегали по окрестностям на целые мили, отыскивая чего-нибудь съедобного. Вместо овощей они ели дикую траву, какая им попадалась изредка, и то в очень малом количестве, и при всем том постоянно были в хорошем настроении духа, пели и смеялись. Мы, европейцы, гораздо труднее переносили недостаток пищи и от всей души вздыхали о свежем мясе и овощах. Утром выпивали по чашке кофе с морским сухарем, в полдень нам давали пилав, то есть просто сухой рис, а вечером прежидкий суп. Все наши кушанья были очень невкусны, потому что запас топленого сала давно уже истощился. Я застрелил нильского гуся: мясо его показалось нам настоящим лакомством, за которое мои европейские товарищи