Заповедными тропами - Евгений Павлович Спангенберг

существуют, то кошки могут от них отказаться при первом удобном случае. Главное же, Гаудик смотрел на всех кошек как на самых отчаянных воров, готовых украсть все, что пригодно в пищу. Живя, в общем, довольно мирно с нашей домашней кошкой, Гаудик неусыпно следил за ее поступками и при всякой ее попытке вскочить на обеденный стол или украсть что-нибудь съестное заставлял ее спасаться бегством в вертикальном направлении. Вот как-то я и был свидетелем одного из таких случаев. Удобно усевшись на кушетке, я читал книгу, порой бросая взгляд в соседнюю комнату. Мне была видна отсюда застекленная балконная дверь и проходящая под ней широкая цементная ступенька. В дни, когда наш истопник, видимо увлекшись своей деятельностью, создавал в квартире температуру, близкую к тропикам, хозяйки ставили продукты на цементную ступеньку под балконную дверь. Здесь было не так жарко. Вот и в тот памятный день, к которому относится мой рассказ, на ступеньке стоял кувшин с молоком и лежал большой кусок масла. Вначале он, видимо, был завернут в бумагу, но потом его развернули, и в тот момент он лежал совершенно открыто на квадратном куске бумаги, положенной на мелкую обеденную тарелку. Никому в голову не пришла мысль спрятать масло. Гаудик в отношении продуктов был безупречен и зорко следил за поведением других обитателей нашей квартиры.

В квартире царили безмятежный покой и молчание. Я читал книгу, Гаудик и кошка, вероятно, спали сном праведников. Но вдруг тишина была нарушена самым неожиданным образом. Скользя по паркету лапами и стуча когтями, из-под кровати стремительно выскочил Гаудик и со злобным рычанием кинулся на нашу кошку. В тот момент она находилась у балконной двери и, подпрыгнув вверх и оттолкнувшись от рамы, вскочила на край буфета. Отсюда, не спускаясь на пол и перескакивая с одного предмета на другой, она опрометью шмыгнула мимо меня в прихожую, а оттуда в кухню. В общем, случилась настолько обычная вещь, что я не нашел нужным ни во что вмешиваться и продолжал спокойно сидеть на кушетке. Вероятно, не предполагая о близости Гаудо, кошка решила воспользоваться молоком или маслом и была изгнана из квартиры собакой. Но как же замечательно вел себя после этого Гаудик! Он деловито осмотрел стоявшие на цементной ступеньке продукты и нашел непорядок. То, что масло лежало совершенно открыто, ему, вероятно, совсем не нравилось. Он осторожно сунул нос под бумагу, приподнял ее край и старательно прижал к маслу. Но собачий нос — не рука человека, упругая бумага вновь откинулась в сторону. Минут десять из другой комнаты я незаметно с интересом следил, как моя лайка пыталась справиться со своей задачей. В конце концов Гаудик достиг цели. Кусок масла с трех сторон был тщательно прикрыт бумагой. Еще в двух-трех местах старательно подавив непослушную бумагу своим влажным черным носом, смешной Гаудик убедился наконец, что все в порядке, и отправился вздремнуть после трудной работы.

Разве это не замечательный поступок для животного? Разве он не свидетельствует о сложной нервной деятельности собак? Безусловно, это результат многовекового общения с человеком. Не менее, чем я, любя простор и свободу, только попав в природу, Гаудик чувствовал себя вполне счастливым. Большой многолюдный город, московскую квартиру — все это пес рассматривал как временное явление, как вынужденное житье между поездками. Но, естественно, иной раз эти перерывы оказывались весьма длительными, и Гаудик, явно скучая от бездействия, придумывал себе занятия, о которых я рассказал.

Но особенно хорош был Гаудик во времена наших совместных поездок. Обычно я начинал собираться и укладывать вещи за несколько дней до отъезда. Пес замечал это, становился беспокойным, даже гулял неохотно: все спешил домой, видимо опасаясь, что его не возьмут в экспедицию. Целые дни он дежурил возле вещей, а ночью, свернувшись в пушистый комочек, чутко спал на чемодане. Если нужно было передвинуть вещи, чтобы вымыть или подмести пол, приходилось передвигать вместе с чемоданом и взобравшегося на него Гаудика.

Но вот приходит день отъезда. Гаудик отлично знает его по тому признаку, что большинство вещей уже с вечера сдается в багаж, а дома остаются только маленький чемоданчик, ружье и заплечный мешок. В этот день пес сам не свой. Он напряженно следит за каждым моим движением.

И наконец наступает заветная минута. Я развязываю заплечный мешок, и Гаудик, не дожидаясь моей команды, молча и поспешно сам влезает в него и сворачивается в клубочек. Как ненавидит пес этот же самый мешок, когда я, никуда не собираясь, просто хочу похвалиться перед гостями способностями моей собаки. Гаудик возмущается, рычит, выполняя мое приказание. Но когда пес знает, что мешок появляется не ради забавы, его не надо принуждать к этому.

Однажды, возвращаясь с охоты, я слез с дачного поезда и вошел в метро. Рядом со мной на поводке шел Гаудик — что поделаешь, я часто бываю рассеян.

— С собачкой нельзя, — остановил меня при входе милиционер.

Сообразив, что сделал большую глупость, я огорченно отошел в сторону. «Не пускают, — обратился я к собаке, — придется пешком тащиться. А впрочем…» Я быстро снял рюкзак, развязал его, открыл и наклонился к собаке. Молча и деловито на глазах милиционера Гаудик забрался внутрь.

— Ну а теперь можно? — завязав рюкзак и закинув его за плечи, обратился я к милиционеру.

— С вещами можно, — едва сдерживая улыбку и пропуская меня, ответил тот.

При поездках на вокзале я могу оставить чемодан и заплечный мешок на платформе с полной уверенностью, что с моими вещами ничего не случится. Гаудик не допустит этого. Мне стоит только сказать собаке: «Смотреть надо», и пес — весь внимание. Он скромно сидит на вещах и лишь предостерегающе показывает зубы тому, кто вздумает подойти к багажу слишком близко.

Дорога для меня с Гаудиком — отдых. Всю дорогу пес неусыпно следит за нашим общим имуществом. Пусть попробует вор вытащить из-под лавки мои вещи вместе с их верным сторожем!

По нескольку раз в год мы с Гаудиком совершали поездки. Весной, например, отправлялись в горы Армении, летом — в Вышний Волочек, в августе — в Крым на отдых, в октябре — на Сырдарью. Холода Гаудик не боялся, но, будучи покрыт густой и высокой шерстью, плохо переносил южную жару. Я вынужден