Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

не терпит / Это положение! / Единственное, что грядет, – / Это революция!»[103] Все эти идеи, питавшие его поэтическое воображение и интеллектуальные авангардные проекты, начинали превращаться в программу политического действия. В 1930 году, благодаря своевременной поездке, продлившейся несколько месяцев, он смог собрать всю программу воедино. Восток и Европа послужили для него большим стимулом и материалом для проекта. Турция Ататюрка положительно удивила его; в Париже он обнаружил фурор, произведенный коммунистическими идеями; испанский анархизм привел его в восторг; он изучил немецкую социал-демократию. На основе всей этой смеси различного интеллектуального опыта он пришел к выводу, что время либеральных демократий прошло. Это его впечатление подтвердилось во время наиболее тронувшей его за всю поездку встречи: аудиенции Бенито Муссолини, которую он получил в Италии. Салгаду воспользовался этой встречей, чтобы рассказать о планах, которые он вынашивал в отношении Бразилии. «Я думал о том, – писал он позже, – что мы должны дать бразильскому народу идеал, который приведет его к исторической цели. Этот идеал, способный поднять народ, – это национализм, который наведет порядок и дисциплину внутри страны и даст нам гегемонию в Южной Америке»[104]. Вождь фашистов нашел эти мысли достойными восхищения.

Салгаду стал тропическим реакционером с претензиями фашистского революционера; он был убежден в том, что судьбами народов управляет бог и что как индивид, так и страна должны стремиться к высшей цели – интеллектуальному и нравственному совершенствованию человека. Перед завершением своего путешествия он написал дель Пиккьа письмо с хорошими новостями. Он знал, для чего возвращается в Бразилию, и сообщил ему, что едет совершить революцию. Для Салгаду революция означала призыв к действию, к деколониальной чистке Бразилии, к созданию этнически стабильной и культурно чистой страны. Салгаду перешел от поэзии к политике, а от авангарда – к фашизму. У его политического проекта еще не было названия, но вскоре оно было найдено. Салгаду назвал его интегрализмом; с помощью этой идеологии и соответствующей партии он попытался превратить Бразилию в фашистское государство.

В 1930 году безудержная художественная активность авангарда подошла к концу. Крах нью-йоркского фондового рынка подорвал семейное состояние Тарсилы, а ее отношения с Освалдом расстроились. Эпатажная пара, принесшая в Сан-Паулу модерность, не смогла противостоять шторму, который вызвала Патрисия Редер Галван, или Пагу, – восемнадцатилетняя девушка, стремительное порхание которой по авангардистским кругам свело Освалда с ума. В том же году они поженились и вместе предприняли тот же шаг, что и Плиниу Салгаду: сделали свои художественные акции неотличимыми от политических. Только перешли они не от национализма к фашизму, а от космополитизма – к интернационализму; они распрощались с авангардным смехом, вступили в Бразильскую коммунистическую партию и основали журнал марксистской ориентации «Дом народа». Освалд был забыт, и пьесы, опубликованные им в 1930-е годы, будут открыты заново только через десятилетия; партия заставила Пагу переспать с другим мужчиной, чтобы выудить из него информацию. Праздник определенно закончился. Тарсила, в свою очередь, радикализовалась. Она вышла замуж за левого интеллектуала, психиатра Осорио Сезара, и в поисках утопии отправилась в СССР, где начала рисовать фабрики и рабочих. То, что начиналось как сказочное творческое самовыражение, направленное на создание новой и современной бразильской идентичности, закончилось яростной борьбой политических крайностей. Впрочем, эти события отражали процессы, происходившие на всем континенте. Модерные художники не выдерживали давления идеологий, и к концу десятилетия они основывали уже не литературные кружки, а коммунистические или фашистские партии. Они оставляли позади сказочное десятилетие творческих экспериментов, новизны и безумия и вступали в конфликтные и идеологизированные 1930-е.

Час меча, или Соблазн фашизма в американизме (и защита демократии венесуэльцами)

Художник обладает над другими социальными типами огромным превосходством, которое обеспечивает ему ясное видение вещей […]. Художники наиболее квалифицированны для того, чтобы править и создать общество, совершенно отличное от тех, что были прежде. Гитлер – подтверждение этой теории.

Доктор Атль, «Кто победит в войне»

Американизм, импульс которому дали модернисты и который впоследствии пропитал большую часть авангарда, предполагал здоровое и плодотворное переоткрытие ландшафта континента, его истории, мифов, людей. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на живопись или почитать поэзию первых трех десятилетий века. Без американизма художественное буйство 1920-х годов было бы не более чем слабым эхом европейского авангарда. Но нет, то, что мы получили в Латинской Америке, было огромным творческим предприятием, которое полностью обновило живопись и поэзию. На холстах и стенах стала появляться новая импрессионистическая, кубистическая и конструктивистская, а вместе с тем космическая, утопическая и фантазийная Америка. Поэты американизировали язык, чтобы выразить мироощущение и реалии различных регионов континента; они перенесли авангард в высокогорье, чтобы создать дадаизм и андский футуризм, они оставили его под жарким солнцем Карибов, они помазали его городом и джунглями, пампой и мечтами. Это был взрыв изобретательности, который универсализировал Америку, но вместе с тем принес и опасные идеалы – чистоту, изоляцию, одиночество, – напрямую связанные с националистическими настроениями и становлением нативистских авангардов: например, «зелено-желтое» движение, мутировавшее в фашистскую партию.

Плиниу Салгаду не первым из латиноамериканских поэтов в поисках истоков идентичности, чего-то вроде идеальной бразильской поэмы, оказался в объятиях фашизма. Леопольдо Лугонес в Аргентине шел тем же путем с начала XX века. Как и Педро Фигари, он хотел найти оригинальный рио-платский язык, и на этом пути он стал опасаться заразиться чем-то иностранным. Всего одно решающее событие превратило его дружелюбный национализм в непримиримое отрицание всего иностранного. В 1919 году в Буэнос-Айресе начались забастовки и столкновения между полицией и рабочими, которые закончились убийством сотен людей: погибло до семисот человек. Эти страшные уличные побоища, окрещенные Трагической неделей, завершились первым погромом в истории Латинской Америки: преднамеренным нападением на еврейский квартал Онсе под руководством Аргентинской патриотической лиги.

Такая страна иммигрантов, как Аргентина, пришла в ужас, увидев в зеркале свое многоэтничное и мультикультурное лицо. Очевидным симптомом этого стало ожесточение Лугонеса. Если в «Одах веку» он приветствовал иностранцев и называл Аргентину «открытым домом», то десятилетие спустя относился к иммигрантам враждебно, тем более если они были заражены большевистской идеологией и анархическими настроениями. Уже в 1923 году он перешел все границы и стал делать откровенно фашистские заявления. В серии «патриотических лекций», прочитанных в театре «Колисео» в Буэнос-Айресе, он осудил избирательную систему, к которой допускались массы иммигрантов, отравленных враждебной идеологией. Аргентина превратилась в «человеческую свалку и международную богадельню»[105], говорил он. Французы, англичане и итальянцы могли рассчитывать на его симпатию, пояснял он, но другую, менее почетную иммиграцию, превращавшую аргентинцев в «низшую общность, подлый люд»[106], он призывал взять под контроль. Отцам отечества удалось установить великое национальное согласие, на которое теперь нападают недовольные агенты международного коммунизма. Его ненависть не ограничивалась коммунистами и анархистами,