Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

переворот XX столетия, который потряс и уничтожил либеральные и демократические традиции Сармьенто. Лугонес, как крестный отец и интеллектуальный вдохновитель путчистов, написал революционную прокламацию, которая объясняла и легитимировала вмешательство военных.

Симптомом происходившего в Латинской Америке в те годы было молчание относительно действий Лугонеса. Возможно, мартинфьерристы не критиковали его фашизм потому, что некоторые из них, например Эрнесто Паласио, тоже были сторонниками радикального креолизма, который вскоре превратился в правый национализм. Отдельные критические замечания в адрес экстремизма Лугонеса прозвучали из другого места, от поэта, который хорошо знал, что собой представляли те военные правительства, к которым так безответственно взывал аргентинец. В опубликованной в 1926 году статье под названием «Софист» венесуэльский поэт Хосе Антонио Рамос Сукре упрекнул его в презрении к демократии. Он и другие поэты, образовывавшие робкие ростки венесуэльского авангарда, в то же самое время страдали от диктатуры Хуана Висенте Гомеса и поэтому, в отличие от своих латиноамериканских коллег, боролись за демократию: поистине странный случай в среде умов, увлеченных элитарностью, национализмом или революционными идеологиями. Уже в 1925 году в блестящих афоризмах, которые он назвал «Градинами», Рамос Сукре говорил удивительные для своего времени вещи. Например: «Демократия – это аристократия способности». Рамос Сукре выступал за «религию человеческого достоинства, понятную и дешевую, без духовенства и алтаря» и говорил, что общепринятым порядком вещей должны быть «демократия в государстве и аристократия в семье»[111].

Тирания Гомеса превратила молодых венесуэльцев в решительных оппозиционеров и демократов. Такие студенты, как Ховито Вильяльба и Ромуло Бетанкур, а также те, кто отвечал за первый и последний номер единственного авангардного журнала Венесуэлы «Вальвула», в феврале 1928 года вышли на улицы, чтобы попытаться свергнуть Гомеса. Они произносили речи и читали стихотворения. Одно из них, почему бы и нет, было посвящено Беатрис Пенья – королеве красоты, выбранной во время Недели студентов. И хотя в этой песне восхвалялась ее красота, на самом деле она скрывала защиту свободы: «Имя той девушки кажется мне похожей на тебя, / это: СВОБОДА! / Скажите своим подданным, / столь юным, что они еще не могут ее познать, / чтоб они вышли и искали ее, искали ее в тебе»[112]. В тот раз молодые люди потерпели поражение, многие оказались в тюрьме, но это авангардное поколение создало в Венесуэле важнейший политический прецедент. В то время как в Аргентине, Мексике, Бразилии и Перу ведущие творцы начинали с познания своей национальной идентичности, а закончили легитимацией, пропагандой и утверждением диктатуры и тоталитаризма, в Венесуэле революционной оказалась демократия.

От архилохидов к «Новым»: политический экстремизм и художественная умеренность в Колумбии

Взяв на себя приятную работу по очистке интеллектуального поля от амореев, ханаанеев и филистимлян и зная по отзывам, что в данном слое хранятся самые именитые окаменелости, эта группа будет благодарна, если вы пришлете нам список таких «славных неизвестных». Цель данной просьбы – узнать имена людей, образующих этот приют для душевнобольных, многие из которых будут заколоты и задушены безо всякого сожаления.

Архилохиды, «Архилохиды – Академии»

Авангард и новые идеи прибыли в Колумбию через порт Барранкилья, проплыли вверх по реке Магдалена до Онды, а затем поднялись в Анды, чтобы достичь отдаленного плато, где Хименес де Кесада основал – а по существу, спрятал – столицу этой страны. Правда, путешествие лишило их бодрости и свежести, и к тому времени, когда они попали за столики кафе «Виндзор» на углу 13-й улицы и 7-го шоссе, в самом центре Боготы, они представляли собой только слабое эхо раскатов и манифестов модернизма, гремевших в самых космополитичных городах континента.

Но отсутствие футуристских криков или дадаистских выходок не должно вводить нас в заблуждение. К 1920 году стало ясно, что в Колумбии что-то происходит. Рамон Виньес, каталонец, который впоследствии будет увековечен в «Ста годах одиночества» Гарсиа Маркеса, с 1917 года стал издавать журнал «Восес», который знакомил публику Барранкильи с именами Аполлинера, Реверди, Клоделя и Жида. Новое находило небольшие пространства для самовыражения, и молодые люди пользовались этими открытиями, чтобы обрести интеллектуальную независимость от предыдущего поколения, поколения столетней давности. Несмотря на расстояния, вот-вот должно было произойти нечто подобное тому, что случилось в Бразилии в 1922 году. Не Неделя современного искусства или что-то в этом роде, но пересечение небольших групп молодых людей разных политических наклонностей, стремящихся встряхнуть страну, избавить ее от традиционализма и спячки, выступив против прошлого с разгоряченной и нередко жестокой риторикой.

Наиболее левые среди них хотели, чтобы Либеральная партия занялась социальными вопросами и секуляризмом и взяла курс, соответствовавший народным чаяниям и аргентинской университетской реформе. Более правые хотели встряхнуть старых представителей Консервативной партии, кротких и измученных рутиной республиканизма и парламентаризма, заставив их пойти по стопам Муссолини в Италии. И те и другие сходились в одном: Колумбия – это страна-музей. Она зависит от столицы, затерянной в Андах, отрезанной от мира и поглощенной играми в грамматику и грезами о классической древности. К этому непреодолимому цеплянию за прошлое добавлялось действие старой Конституции 1886 года, которая вписывала в структуру государства католические и консервативные догмы. Альберто Льерас Камарго, один из представителей нового поколения, говорил, что весь жизненный путь колумбиец проходит под надзором церкви. От колыбели до могилы ничто не ускользает от ее внимания. В то время как на большей части континента в результате подъема авторитарного позитивизма или либеральных режимов вроде эквадорского правительства Элоя Альфаро происходило переосмысление социальных ценностей, Колумбия продолжала находиться под опекой таких деятелей, как Мигель Антонио Каро – возможно, самый образованный человек, когда-либо занимавший президентское кресло, переводчик «Энеиды» и друг Менендеса-и-Пелайо, неизбежным образом, однако, не желавший перемен, пришедших с XX веком.

Кафе «Виндзор» стало местом встречи молодых людей, съезжавшихся со всех уголков Колумбии, чтобы учиться в Национальном университете или попытать счастья на страницах газет. Из Медельина приехал Леон де Грейфф, поэт, уже имевший за плечами плодотворную карьеру антиклерикального смутьяна. Вместе с двенадцатью другими писателями, исключенными из различных учебных заведений, он устроился за столиками кафе «Эль Глобо», чтобы своим журналом «Панида» выступить против ценностей консервативного Медельина. С февраля по июнь 1915 года де Грейфф дебютировал как мятежный ночной певец сатирических баллад, меткими дротиками поражавших пьяное сердце колумбийской богемы. Если модернисты поклонялись лебедю, то де Грейфф – сове, животному лунатическому и мудрому, другу веселья и ночного экстаза. Этот выход за пределы себя был типичен для поэта. Де Грейфф называл себя множеством имен: Лео Ле Грисом, Матиасом Альдекоа, Серхио Степански, Гаспаром фон дер Нахтом, Эриком Фьордссоном… Игривый и язвительный, непочтительный и жизнелюбивый, он был самым музыкальным из поэтов: сатиром, напивавшимся в городке Боломболо с богом Паном, и ребенком, показывавшим чопорному обществу Боготы, как делать пи-пи. Де Грейфф