Последнее слово шамана - Иван Валентинович Цуприков

Во рту сухо, жаль, флягу не прицепил к ремню. Нагнулся к воде и, зачерпнув ее ладонью, сделал несколько глотков. А потом еще и еще. В висках задавило, пора покушать. Это от голода. Нужно напомнить Виктору об обеде.

Сплюнув, Михаил, накручивая леску на катушку и держа ее в натяжке, пошел в обход старицы. Кустарник, плотно заросший по этой дуге берега, нужно обойти, но Михаил этого делать не стал. Подняв высоко руки вместе с концом удилища, шагнул в ольховник. Наступая на ветки, делал неширокие шаги, чтобы не зацепиться о них ногой. И вдруг что-то поднялось в кустах. Человек? Но рассмотреть его не успел, натянутая леска оборвалась, и, теряя равновесие, Михаил, падая на спину, только и успел вскрикнуть с испугу.

…А это был дед. Сморщенное от старости лицо, чумазое, борода желто-седая, смотрит на Михаила и улыбается. И одет он как-то необычно, в выцветший, серый ватный пиджак, подпоясанный широким серым кушаком. Дед прищурился, и лицо его показалось чем-то знакомым Михаилу.

«Долго тебя ждал, – шепелявит дед. – Не узнал? Архип-то я, Степнова Семена сын, с серовского стана. Валька, та я ж дед твой. Что, не признал? Эх ты, Надька пирог с язя сделала. Что стоишь, унуче, пошли». – И, махнув рукой, дед торопливо пошел к лесу.

Михаил тоже шагу прибавил, идет за стариком по тропке. Она, расхоженная людьми, широка, ни травинки по ней, и по бокам она стерта. А смотрит на свои ноги, удивляется, вроде никогда лапти не носил, а в них идет. И штаны широкие такие на нем, светло-серые, кофта длинная в полоску, как штаны.

Догоняет деда, хочет ему сказать, что он не Валентин, а сын Валентина. Но деда Архипа не догнать. Он уже в лес зашел, к дому небольшому идет. А за забором, видно, не корова стоит, а лось безрогий, хрюканье свиней слышно, куры вокруг забора в траве копаются, выискивая в ней что-то.

И лось Мишку знает, подошел к нему, ткнулся своим огромным носом ему в плечо, обнюхивая его лицо, лизнул нос своим шершавым, мокрым языком.

– Фу-у, – отмахнулся от него Мишка, – Машка, отстань от меня. Я тебе че, матка?

– Руки мой, – напоминает ему дед у двери.

И Мишка, набрав полные ладони воды, плещет ее в лицо, руками ее размазывает, фырчит. Вытирается висящим на гвозде рушником и открывает дверь. В избе тепло, просторно. Обстукивает палочкой щучью лампадку. Верхняя ее пасть в пепел превращается, и огонек, потрескивая рыбьим жиром, ярче становится.

– Васька, – кричит бабушка из светелки, – садись кушать!

«Васька?» – удивляется Михаил и тут же отпрыгивает в сторону от влетевшего с улицы в избу, как вихрь, мальчишки.

– А-а, Валька, – запрыгал перед ним Вася. – Там тебя Осип ищет, за червями к бане пошел. А меня возьмете с собой рыбалить? Место знаю, вот такие пескари в омуте на мельнице старой берут. – И расставляет руки в ширину, чуть ли не с половину аршина.

– Ага, снова брешешь, братан. – И щелкает ладошкой Ваську по макушке.

– Дети, че там столпились? – кричит на мальцов дед. – А ну, бегом к столу, а то щас розгами похожу по спинам.

– Мишенька, Мишенька, что с тобою?

Степнов, щурясь от солнечных лучей, смотрит на Виктора да рукой отмахивается от него и говорит:

– Не Мишенька я, а Валька.

– Да ты чё, Мишенька, головой ударился об пень, или у тебя солнечный удар случился?

Михаил поднялся, затылок болит, тянет, и рука немеет.

– Что ты сейчас мне сказал? – не отстает от него Муравьев.

А Михаил, как назло, ни одного слова не может выговорить, и такое чувство, что вот-вот рвота наступит.

– Вот так-то, – качает головой Муравьев, – без сознания, говоришь, без ошибок все слова произносишь, а как только в себя пришел, то мыкаешься и буквы произнести не можешь, не то что слова. Давай, я тебе затылок посмотрю, кровит он у тебя, вроде. Сильно ударился-то? Только не пойму обо что. Или тебя кто-то здесь. Крови на затылке нет, выходит, это труха древесная.

– Да, да, – быстро заговорил Степнов. – Там стал.

– Там? – Виктор идет к тому месту, на которое показал Михаил.

– Так, здесь кругом кустарник. А здесь шиповник, ни одна ветка, ни одна иголка не сломана. Видно, тебе показалось, что здесь кто-то был, ты зацепился за ветку сзади, и тебя потянуло. Тем более нельзя забывать и то, что у тебя вестибулярный аппарат нарушен. И поэтому при падении ты не смог устоять, вывернуться телом, чтоб смягчить свое падение, вот и ударился, потеряв сознание от шока. Кузьма меня заранее об этом предупреждал, а я как-то и значения, Мишенька, этому не придавал. Поворочай головой. Вот так. Теперь руками. Нормально. Ну, раз так, тогда пока посиди здесь, приди в себя. – И всунул Михаилу пол-литровую банку, наполненную темно-синей ягодой. – Голубика, она тебе сейчас нужна. Всю съешь, а я порыбачу еще. – И пошел через кустарник на ту сторону старицы.

«Да уж. Впервые это со мной. Сколько раз в лесу был, ничего такого не происходило, – подняв глаза и наблюдая за удаляющейся фигурой Муравьева, думал Михаил. – А сошелся с этим человеком, так сразу все на меня обрушилось. То йети у той избы какой-то выдуманный появился, то старик-филин с рысью у этой избы, то дед Архип здесь с отцом моим молодым и его родным братом. Удивительно. Может, Витька мне что-то подсыпает в еду? Он же говорит, что когда я без сознания, то говорю без запинки. Хм…»

Во рту сушит, в висках давит все сильнее и сильнее. Упершись спиной и затылком о тонкое деревце, Михаил закрыл глаза. Видно, сильно ударился затылком, что до сих пор головокружение не проходит, да и в животе такая кутерьма, так тянет кишки.

Дед Архип стоит на коленях в самой воде и что-то внимательно рассматривает. В ладони песок.

– А-а-а, вот оно, золотко, – громко шепчет он. – Теперича, Ванька, мы богаты будем. Иди, унуче, пока Семка не увидел, спрячь его. – И положил на ладонь Михаилу камушек.

Михаил с него глаз не сводит, повернул ладошку к солнцу и рассматривает.

– Да ты шо, дида, то ж камень грязнучий.

– Ой, дурак. Спрячь, спрячь его, а то вон, Семка идет, а нам без его не выжиты. Ну!

Мишка достает из-за пояса мешочек. В нем уже дюжина таких камушков.

– Беги, беги та схорони их, знашь де… – шипит дед.

Мишка кинулся в лес, да споткнулся