Последнее слово шамана - Иван Валентинович Цуприков

…По команде тревоги он, несмотря на усталость, первым соскакивал со второго яруса, на котором спал, даже независимо от того, что уже был почти дембелем. Хватал свое обмундирование со стула, впрыгивал в ботинки и, не зашнуровывая их, спотыкаясь через другие ботинки, стулья, расставленные в проходе между кроватями казармы, выскакивал в коридор. И если там была неразбериха, бежал к комнате с оружием, находящейся у самого выхода из их модуля, в любую секунду готовый выскочить из него на плац. Взрывы и пожар в нескольких модулях (одноэтажных деревянных казармах) ему запомнился на всю жизнь, когда душманы со стороны аэродрома, проезжая на своей машине, обстреляли из миномета их воинскую часть. Тогда погибло семь человек, более десяти были ранены.

А сколько раз эта «тревога» звучала в горах, где они вели боевые действия с душманами. И вот именно это умение – вскакивать, услышав только первые звуки выстрелов или взрывов, и бежать с места отдыха в какое-либо укрытие либо заранее обозначенное для этого место сбора или обороны, спасало ему жизнь.

Вот и сейчас, вскочив с нар, понимая, что ему уже совсем невмоготу, без обуви, выскочил на улицу, и сразу же кинулся к растущей справа от избы огромной ели. Зайдя за нее, ощущая холодную землю ногами, колясь о ветки и шишки, разбросанные под ее лапами, начал мочиться. И только после облегчения, громко вздохнув, открыл глаза и невольно удивился тому, что уже вечер.

«Ничего ж себе, лег на часок отдохнуть, – засвербела в голове мысль, – на голодный желудок, не съев ничего. Нет, так нельзя, а то еще не хватало на старости лет добавить ко всем болячкам язву желудка. А это еще хуже, по сравнению с зубной болью. Гастрит многому научил», – и, боясь того, что вот-вот, как и раньше, что-то начнет карябать и скрести коготочками внутри живота, стал осматриваться по сторонам в поисках хоть какого-нибудь кустика брусники или черники, чтобы поесть ягоды и с помощью них хоть на какое-то минимальное время затушить ощущение голода.

В ту же секунду ветер, обрушившийся на поляну, у избы поднял вверх весь легкий мусор – веточки, солому, золу с кострища, образовав серый туман, заигравший блестками, падающими на землю.

Убрав руку от глаз, Михаил стал всматриваться вглубь леса, ища виновного в этом непонятно откуда взявшемся внутри еловника смерче. Ежась от холода и испуга, Михаил сделал шаг назад, чтобы вынырнуть из-под колючих лап ели, но тут же, заметив на ели, растущей напротив огромную птицу, замер.

Это был филин. Да, да, Михаил хорошо знал очертания ночного хищника и, не отрывая глаз, следил за ним, ожидая его дальнейших действий.

«Уугу, уугу, уугу».

От громкого крика птицы, мурашки пробежали по всему телу. И больше всего испугало то, что была птица огромная, а желтые круги ее глаз – яркие, светились словно фонари. И ко всему еще создавалось такое впечатление, что филин видит Михаила и ждет его. А сил у птицы, судя по ее размеру, будет вполне достаточно, чтобы схватить человека своими когтями и разделаться с ним.

Присев на корточки, Степнов ощупал под ногами землю в поисках палки или какого-нибудь другого предмета, которым можно было хоть как-то защититься от пернатого хищника. В ворохе веток с иголками пальцы наткнулись на кусок дерева величиной с кулак. Попытался поднять его, но оно не поддалось, видно, это был корень ели.

Что-то спрыгнуло на поляну с крыши избы. Легко, бесшумно. Похоже, что рысь.

Опустив на несколько сантиметров мешавшую глазам ветку, Михаил всматривался в животное. Да, не ошибся, это рысь. Нет, она не боялась филина. А тот, рассматривая ее, расправив крылья, продолжал ухать. Рысь же, став посередине поляны, подняв вверх лапу, будто защищаясь от филина, громко вскрикнула:

– У-у-а-а-ам, ии-у-у-ам. – Словно предупреждала ночного хищника, что она тоже сильна и не поддастся ему.

Протерев слезящийся глаз, Михаил продолжал внимательно следить за ними обоими. С минуту животное и птица молчали, смотря друг на друга.

Ноги у Михаила затекли от неудобного положения, но Степнов боялся перенести свой вес на левую ногу, чтобы ослабить напряжение на правой ступне.

– Угу-уг-гу, – ухнула птица.

– У-у-й-я-я-я-ум, – громко откликнулась на уханье филина кошка. Она вся в напряжении, оскалив клыки, следила за птицей, готовая в любое мгновение обороняться или, наоборот, наброситься на нее. И резко завыла: – Йи-и-пыг – ойка-а. – Михаил от этого звука невольно сморщился, втягивая голову в плечи.

– Угу-уг-г, – ухнула птица, – Вор-ркати-ы, об-бер-регай гостя. Уг-гу.

«Словно переговариваются между собой, и крики их похожи на человеческие слова», – подумалось Михаилу.

Филин снова раскрыл крылья, и Михаил в этот момент увидел вместо птицы человека, сидевшего на ветке. Испугавшись такого видения, отпрянул назад и, потеряв равновесие, сел на землю, таща за собой еловую ветку, за которую держался рукой.

Рысь, услышав этот звук, вскочила на ноги и вытянула спину вверх и, смотря на Михаила, зашипела: «Йи-и-пыг – ойка-а, ур‑р‑р хот». И в одно мгновение, вскочив на крышу избы, исчезла с глаз Степнова. Услышав этот кошачий крик, Михаил снова вздрогнул, словно понял, что рысь не прогоняла его, а дала понять, что филин – это старик, а Михаилу нужно идти в дом.

С удивлением Михаил глянул на ветку, где сидел человек-филин, и в ту же секунду закрыл свои глаза рукой от сильного вихря, поднявшегося на поляне.

Вскрикнув от боли, Михаил отдернул руку от ветки, впившейся своим острым концом ему в запястье, и, встав на ноги, щуря глаза, вышел на поляну. Ветер в ту же секунду утих, словно его и не было, как и филина на ветке дерева, рыси – у избы. Попавшая в нос пыль, щекотя ноздри, заставила его чихнуть. Осмотрев ладонь, обтер пальцами кровоточащую царапину и, посмотрев по сторонам, глубоко вздохнул.

На поляне никого нет, черные краски вечера уже растворились в молочном тумане. Оказывается, это был не вечер, а рассвет, убиравший черную мглу ночи. И на поляне у дома все на местах: зола на кострище не тронута, мелкие ветки, сложенные возле него, не разбросаны сильным ветром.

«Не тронута? Почему так? Приснилось, наверное, – глубоко зевнув, подумал Михаил и еще раз осмотрелся. – А что здесь должно быть не так? – спросил он у себя. – Приснится же!» – и, открыв дверь, вернулся в избу и, забравшись на нары, укрылся ватником. Дрожь в руках и ногах стала