Непорочная вдова - Виктория Холт

— И все же, — сказал Генрих, — мы уже давно слышали, что она отправилась в путь... а ее все нет и нет.

— В Бискайском заливе штормы, — вставила Маргарита.

— Может быть, — злорадно выкрикнул Генрих, — она утонет. Тогда у тебя тоже не будет свадьбы.

Артур мягко кивнул; казалось, эта возможность его ничуть не встревожила.

«Бедный Артур, — подумала мудрая Маргарита, — он не ждет с особой радостью роли мужа».

Ей пришло в голову, что тема испанского брака на самом деле не намного веселее темы мастифов.

— Я пойду сыграю в теннис, — внезапно заявил Генрих.

Это означало, что он покидает семейный круг, потому что Артур играл недостаточно хорошо для него. Генрих пойдет искать самых резвых мальчишек и, несомненно, выиграет — не только потому, что ненавидел проигрывать и его соперники знали об этом, но и потому, что он действительно преуспевал во всех играх. Артур запрется в своих покоях, чтобы читать или предаваться раздумьям. Маргарита передаст Марию нянькам, а сама займется вышиванием с избранными компаньонками, ведя легкую беседу, но думая о браке Артура с инфантой Испании и гадая, какие еще браки готовятся. Почти наверняка следующим будет ее собственный. Ей не повезет так, как Артуру, который, по крайней мере, останется дома. Она полагала, что ей придется отправиться в дикую страну за границей.

***

Королева при первой же возможности удалилась в свои покои. Зрелище вызвало у нее отвращение и тревогу. Она была потрясена тем, что ее муж так выдал себя. Она не смела взглянуть на него, когда он сидел, с каменным лицом уставившись на эти бьющиеся тела, но точно знала, какое у него было выражение. Его губы были, должно быть, плотно сжаты, а глаза — сощурены и расчетливы. Она понимала его натуру куда лучше, чем он мог вообразить. За свою жизнь она часто видела то страшное очарование, которым корона обладала для некоторых мужчин и женщин; она видела, как они шли навстречу гибели и смерти, чтобы завоевать, а затем удержать ее.

И все же Генрих, ее муж, не понимал этого. Он вообще не понимал ее и не пытался понять. Он был человеком, замкнутым в своих чувствах, и не делился ими ни с кем. Лишь к двум вещам питал он всепоглощающую страсть: к короне и к золоту; и их, она знала, он любил с такой силой, какой никогда не испытывал ни к чему и ни к кому иному.

Сама она была уже не молода, отметив в прошлом феврале тридцать пятый день рождения; и в течение этих тридцати пяти лет больше всего ей не хватало безопасности.

Красавец-отец души в ней не чаял; он планировал для нее великий брак, и когда ей было девять лет, ее обручили с Карлом, старшим сыном Людовика XI, и она помнила, как в то время все называли ее мадам дофина. Она помнила уроки французского, которые брала тогда. Отец говорил, что ей необходимо бегло говорить на языке страны, которая однажды станет ее домом. Она также научилась писать и говорить по-испански.

Вспоминая те ранние дни, она проговорила про себя: «Испанский пригодится, когда прибудет инфанта... если инфанта вообще когда-нибудь доберется до нас».

Ох уж эти королевские браки! Разве можно быть уверенным, что они состоятся, пока своими глазами не увидишь обряд венчания? Уж ее-то брак с дофином так и не случился; она помнила тот день, когда в Вестминстерский дворец пришла весть, что Людовик просит для своего сына руки Маргариты Австрийской.

Елизавета помнила ярость отца; помнила, как горячая кровь приливала к его лицу, как наливались ею глаза. Вскоре он умер — и некоторые шептались, что причиной тому был гнев, вызванный этой вестью.

С тех пор она страшилась подобных чувств. Ибо то было началом бед. Отец умер, дядя захватил корону, а она сама с матерью и родными искала спасения в Вестминстерском убежище, откуда у них забрали ее маленьких братьев, чтобы заточить в Тауэр — тот самый Тауэр, где она сидела сейчас. Где-то здесь покоились тела двух юных принцев, таинственным образом исчезнувших из своих покоев. Она так живо помнила их, своих маленьких братьев, которых так нежно любила. Что же с ними стряслось? Они стояли на пути к трону. На пути ее дяди Ричарда? Или на пути ее мужа, Генриха?

Она не смела думать об их участи.

Все это случилось так давно. Дядя Ричард, некогда помышлявший взять ее в жены, нашел свою смерть в битве при Босворте; началась эпоха Тюдоров.

Именно казнь мастифов заставила ее погрузиться в мысли о прошлом. В этом поступке сквозил предательский страх мужа, его решимость показать всем, кто осмелится восстать против него, какая кара их ожидает.

За этими раздумьями и застал ее Генрих. Она знала: он пришел, чтобы узнать, что она чувствует после случившегося на арене, хотя прямо он об этом не спросит. Он никогда не спрашивал ее совета или мнения. Он твердо решил, что она должна оставаться лишь его консортом. Это стремление сохранить собственное превосходство сквозило во всем. Елизавета видела в этом слабость, которую он пытался скрыть за напускным высокомерием.

— Ты отдыхаешь? — спросил он.

Он явился к ней без доклада. Даже сейчас это немного удивило ее — ту, что помнила пышные церемонии, которыми окружал себя ее отец.

Она подала ему руку, и он поцеловал ее без особого изящества.

— Жара на арене была невыносимой, — сказала она. — В какой-то миг я испугалась, что Артуру станет дурно.

Король нахмурился.

— Здоровье мальчика оставляет желать лучшего, — произнес он.

Королева согласилась.

— Зато юный Генрих, — пробормотала она, — с каждым днем все больше походит на моего отца.

Королю это польстило; ему нравилось, когда напоминали, что дедом его сына был Эдуард IV. Но он не желал, чтобы Елизавета заметила, сколь велика его гордость, а потому сказал:

— Будем надеяться, он не унаследует пороки твоего отца.

— У него было много добродетелей, — тихо возразила Елизавета.

— Добродетели давали ему силу бороться за трон; они привлекали людей на его сторону. Но погубили его именно пороки. Будем надеяться, юный Генрих не будет столь падок на хорошую еду, вино и, прежде всего, на женщин.

— Генрих о себе позаботится. Меня тревожит Артур.

— Скоро здесь будет инфанта, и мы отпразднуем свадьбу. —