Таинственный монах - Рафаил Михайлович Зотов

горящими развалинами. Положение Корчмина и Усердова было отчаянное. Задыхаясь от дыма друзья наши как то разъединились. Усердов успел выскочить в окно и радостно вздохнул. Он спешил выйти из дыма, как вдруг вспомнил, что Корчмин остался в горящем доме. Быстро он бросился назад, где солдаты добивали оставшихся еще в живых казаков. Бросаясь из угла в угол, он отыскивал между обезображенными трупами Корчмина и наконец с ужасом нашел тело его, покрытое бесчисленным количеством рань. Едва Усердов успел отдать приказание вынести его на улицу, как услышал раздирающий душу крик женского голоса, который показался ему знакомым. Протолкавшись между солдатами к месту, откуда был слышен этот крик, он увидел женщину, влекомую за волосы. Взглянув в её лицо он вздрогнул и закричал:

— Братцы! остановитесь! Это моя мать!

Елена Хованская была уже в глубоком обмороке. Гриша, с помощью двух солдат, узнавших его, вынес мать на улицу, а другие солдаты вынесли труп Корчмина. Едва успели они это сделать, как верх горевшего дома обрушился, похоронив всех оставшихся там, под своими горевшими головнями.

Таким образом пал Батурин, о чем узнавши Мазепа впал в крайнее уныние, находясь в Зенкове при Карле, который не терял еще надежды победить русского царя и ожидал только весны, чтобы одним ударом решить участь войны. Отец Григория. которого мы называли до сих пор Ионою, часто являлся к Мазепе, сообщая ему ход дела. Однажды он пришел, когда Карл XII сидел у Мазепы. При появлении Ионы он сказал ему:

— Что скажешь, ночная птица?

— Хорошего мало, ваше величество. Так ты с этими вестями и пришел?

— Если нет хороших, то приходится довольствоваться и дурными, — мрачным голосом ответил Иона.

— Где же твои высокоумные обещания, столетний мудрец? Где же твоя прежняя власть в этой земле? Где приверженцы, — раздражительно спрашивал король.

— Вы не слушали и даже обидели меня, когда я давал вам добрые советы после Нарвского сражения. Теперь гораздо труднее сделать то, что было легко в то время. Однако я еще подумаю, быть может не все еще потеряно, — сказал Иона.

Раздосадованный Карл презрительно взглянул на Иону и сказал:

— Не думаешь ли ты, что я воспользуюсь твоими предательскими советами?

— Не брезгайте ими, ваше величество, — возразил Иона, лукаво улыбаясь.

— Так я тебе раз навсегда скажу, чтобы ты не показывался мне никогда на глаза с этой минуты, если твоей голове не надоело сидеть на плечах, — гневно сказал Карл, топнув ногою.

Иона едва верил своим ушам. Глаза ого пылали, губы дрожали, язык как бы окаменел.

Ну, что ты выпучил глаза? Вонь отсюда! — вскричал король и, схватив Иону за шиворот, повернул его к двери и так толкнул правою ногою, что тот очутился за дверью.

— Меня?.. Пинком?.. Береги же ты свою голову, — шептал в исступлении Иона, уходя скорыми шагами.

Глава X

В конце апреля 1709 года две воюющие армии сосредоточились около Полтавы. Одна для покорения города, а другая для освобождения. Шведы уже открыли свои траншеи вблизи крепости, но храбрые защитники и не думали сдавать ее. Но тем не менее они сильно нуждались в подкреплении, но окружная, болотистая местность не дозволяла пройти русским войскам, а все проходимые пункты были заняты шведами. Меньщиков, командовавший русскими войсками на левой стороне реки Ворсклы, изыскивал средства провести отряд в Полтаву по непроходимым болотам. Наконец, проводник нашелся. 15 мая Меньшиков, чтобы отвлечь внимание шведов, двинул весь свой корпус вперед, показывая вид, что хочет переправиться чрез реку, а Головин тем временем провел 900 человек солдат в Полтаву по указаниям старика. Эта помощь придала бодрость осажденным, так что они в следующую ночь сделали очень удачную вылазку, нанеся изрядный вред шведам.

Петр восхищен был удачным проходом войск в Полтаву и подробно расспрашивал Меньшикова о том, как это случилось. Наконец спросил, кто был проводником? Несколько смешавшись Меньщиков отвечал, что один из казаков, перешедших от Мазепы. Царь приказал Меньщикову вернуться к своему корпусу и на другой же день прислать к нему казака проводника.

— Слушаю, ваше величество, — отвечал в недоумении Меньщиков.

— Нет ли у тебя, Саша, еще чего-нибудь? — спросил царь.

— Ваше величество! Осмелюсь просить вашего позволения бывшему моему товарищу Усердову явиться к вам. Он приехал со мною и говорить, что имеет надобность лично видеть ваше величество.

— Очень рад… Ты не знаешь зачем?

— Я не успел спросить его, отвечал, колеблясь, Меньщиков.

— Это значить ты лжешь! Но так и быть позови его сюда.

Чрез минуту вошел Гриша.

— Что скажешь, старый приятель? — ласково спросил царь.

Гриша упал царю в ноги.

— Полно. Встань! Ты знаешь, что я этого не люблю. Падай ниц пред Богом, а мне служи только верно. Что тебя привело ко мне? — спросил царь.

— Во-первых благодарность за мое повышение в чин полковника, — робко отвечал Гриша

— Из милости я никого не жалую: одни заслуги дают на это право. Итак этот пункт мимо. Что еще скажешь? Ты не за этим пришел. Я уже по лицу Данилыча вижу, что есть особенное дело.

— Я пришел просить, государь, о милости, отец мой здесь.

— Где? — спросил Петр, вскакивая со стула.

— В лагере Александра Даниловича. Он тот самый казак, который провел Головина в Полтаву, — ответил Гриша.

Взволнованный воспоминаниями царь ходил молча по комнате, наконец, остановившись около Усердова, спросил:

— Зачем этот злодей явился?

— Он хочет служить тебе, государь, и умереть, — ответил боязливо Усердов.

— В первом я не нуждаюсь, а второе он давно заслужил под топором палача.

Царь опять сталь ходить молча по комнате, вселяя холод в сердца присутствующих, наконец, обратись к Усердову, он сказал:

— Послушай, Григорий, я обещал тебе простить его, но вспомни, что после того он взбунтовал Малороссию и наверно участвовал в возмущении Запорожцев.

— Великий государь! Прости моей дерзости, но это самое участие рукою Всевышнего и верностью твоих подданных, не послужило ли к твоей пользе и славе? Будь же милосерд, государь, и прости отца моего.

— Послушай, Григорий! Милосердие к злодеям противно Богу и законам гражданскими. Ручаешься ли ты, что он явясь в русском лагере, не имеет какого-либо злого умысла против меня? — спросил Петр.

— Жизнью моею ручаюсь, что он не имеют никакого злого умысла, кроме твоей пользы и вреда шведам.

— Так и быть! Вот тебе мое решение: Пусть я не знаю, что он здесь, пусть он усердствуете чем может. Пусть за строгим смотрением Данилыча и твоею порукою служить мне до окончания войны и я не забуду своего прежнего обещания. Но чтобы, Боже сохрани, он нигде со мною не