Краткая история Ближнего Востока. Формирование самого нестабильного региона мира на перекрестке трех континентов - Филип Хури Хитти

В Ираке интеллектуальная деятельность приняла иную форму. Здесь, на границе распространения арамейского и персидского языков, необходимость изучения арабского, особенно новообращенными, ощущалась весьма остро. Кто-то хотел читать Коран в оригинале и понимать, что в нем написано, кому-то арабский язык был нужен для занятия государственной должности. Быть просто мусульманином оказалось недостаточно. Для тех, кто стремился подняться ступенькой выше в общественной иерархии, тем более пополнить ряды элиты, знание арабского языка являлось необходимым условием. В итоге Басра и Куфа превратились в центры лингвистических исследований. Житель Басры, перс по происхождению Сибаваихи (ум. 793) составил первую арабскую грамматику, заложив основы для дальнейшего изучения этого языка.

В Хиджазе Мекка и Медина стали центрами исламского богословия и юриспруденции. В основе обеих дисциплин лежало изучение Корана и хадисов (повествований), рассказов о деяниях и изречений, приписываемых пророку или одному из его соратников. В Медину в основном стекались те, кто желал изучать священное прошлое, а также составлять юридические акты, разрабатывать ритуальные практики и продолжать профетическую традицию.

Первой среди чужестранных наук, в которой мусульмане испытывали острую потребность, была медицина. Уважение к науке и искусству врачевания ярче всего проявилось в приписываемых пророку словах: «Наука двойственна. Одна ее часть касается религии (теологии), вторая – человеческого тела». На завоеванных арабами территориях была распространена научная традиция греческого происхождения, носителями которой являлись сирийцы и персы. Не лишне вспомнить также, что греческая медицина многим обязана Египту. Лекарями при омейядском дворе были сирийцы. Самый ранний научный труд на арабском языке – книга по медицине, переведенная на арабский одним евреем из Басры. Ближе других наук к медицине стояла алхимия – арабское слово греческого (точнее, египетского) происхождения, – которая, как считается, зародилась именно при Омейядах.

Арабское, или исламское, искусство по большому счету представляло собой комбинацию сирийско-византийских и персидских элементов и изобразительных мотивов, адаптированных к потребностям и вкусам исламского общества. Мы уже знаем, что архитекторы и художники, которые возводили и украшали первые монументальные строения, например в Дамаске и Иерусалиме, были сирийцами, продолжателями византийской традиции. Кафедры в этих мечетях представляли собой копии кафедр христианских, равно как и купола. Вскоре муэдзины уже призывали оттуда правоверных к молитве. Надо сказать, это было весьма мудрое решение. Ничто другое так не эффективно, как человеческий голос. Ниша (михраб), указывающая, в каком направлении следует читать молитву, впервые появилась в дамасской мечети. По всей видимости, ее прообразом послужила апсида христианского храма. Этот ансамбль: стены, купол, ниша и мозаики – в том виде, в каком он сохранился, например, в иерусалимской мечети, до сих пор поражает своей непревзойденной красотой.

Как далеко арабская архитектура ушла от примитивной мечети пророка в Медине, которая начиналась с опаленного зноем открытого внутреннего двора, обнесенного глинобитной стеной! Стремясь защитить верующих от палящего солнца, пророк велел расширить плоскую крышу соседнего здания, чтобы она закрывала и место молитвы. Позднее отличительные черты мечетей Дамаска и Иерусалима через Египет перекочевали в Северную Африку, а на востоке – в Ирак. Их постоянно копировали и воспроизводили в новых постройках. Эти новые мечети были призваны продемонстрировать всему миру, что они ничуть не уступают в своем великолепии христианским храмам.

Не только архитектура, но и исламское изобразительное искусство было продуктом иной, нежели арабская, культуры. Появившись на свет в покоренных землях, оно являлось достоянием других народов и иных религий. В халифате эти древние художественные традиции продолжили новообращенные. В исламе с его непререкаемым монотеизмом и строжайшим запретом на идолопоклонство любой акт творения является прерогативой Аллаха и никого больше. Согласно хадису, приписываемому пророку, «в Судный день самое ужасное наказание ждет художников».

Исламские художники легко обошли этот запрет, развивая искусство орнамента. Черпая вдохновение в растительном и животном мире, они создавали настолько стилизованные изображения, что их было трудно обвинить в нарушении священного запрета. В результате стены мечетей и дворцов украшал причудливый переплетенный орнамент из цветов, плодов, листвы. Этот стиль получил название арабесок. Что касается геометрических фигур, то их использование в орнаменте не возбранялось. Затем к ним прибавились арабские буквы, которые прекрасно вплетались в причудливые гирлянды цветов и листвы. Чаще всего для украшения стен мечетей использовались имена Аллаха, пророка и праведных халифов. В известном смысле они выполняли ту же функцию, что и иконы в христианских храмах.

Увы, найти способ избежать запрета на изображение человеческого тела или животного было гораздо сложнее. Омейядские халифы, далекие от праведности, не видели ничего дурного в том, чтобы украсить стены своих домов на краю сирийской пустыни изображениями танцоров, музыкантов и жонглеров. Один такой дом, недавно раскопанный в окрестностях Иерихона, оказался богато украшен изображениями пухлых танцовщиц с яркой помадой на губах и алыми ногтями рук и ног. Известно также, что омейядские халифы Испании были не прочь запечатлеть своих наложниц в скульптурных портретах. Чуть ниже будет сказано о том, как персидские художники с их развитым чувством прекрасного и богатой художественной традицией отточили до совершенства жанр миниатюры, который позволял изображать людей и животных.

На музыку как вид искусства исламские богословы смотрели с откровенной неприязнью. Вероятно, такое отношение к ней они позаимствовали у самого Мухаммеда, который видел в музыке нечто от языческого ритуала. Пророк якобы однажды заявил, что музыкальные инструменты – это муэдзины шайтана, который пытается с их помощью отвратить людей от Аллаха. А вот для новообращенных «вино продолжало быть телом, а музыка душой и радостью их потомства». Понадобилось не так уж много времени, чтобы эту точку зрения начали разделять и правоверные, начиная с представителей аристократии и самих халифов (достаточно вспомнить Язида).

Пьянство и другие пороки цивилизации, против которых у арабов также не было иммунитета еще в их родной стране, при Омейядах начали быстро подтачивать силы халифов, отвлекая их от исполнения государственного долга. Преемники аль-Валида (ум. 715) окружили себя сонмом певцов, музыкантов, циркачей и прочей сомнительной публикой, которую выписывали даже из далекой Персии. К бесчисленным наложницам и невольникам вскоре прибавились евнухи. Эту практику халифы также заимствовали из сасанидской Персии, что содействовало расцвету такого института, как придворный гарем. Один из наследников аль-Валида был сыном невольницы (первый случай в истории халифата). Было очевидно, что режим встал на путь саморазрушения еще до того, как ему начали угрожать внешние враги.

Глава 14

Багдад: политический и интеллектуальный центр мира

Слабость центрального правительства стала причиной восстаний и мятежей в провинциях. В частности, Ирак превратился в рассадник идей шиитов; в Персии свое недовольство режимом открыто выражали клиенты, вольноотпущенники и новообращенные. Делу