Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

пора менять организацию и перейти от сотен раздробленных групп к более серьезной структуре, без которой невозможно вести широкую пропаганду и вообще хоть что-то сделать, меня чуть не заплевали.

Не ввязываясь в дискуссию, я смиренно расспросил об адресах Борового и Кропоткина, и мы свалили — здесь каши не сваришь, разве что можно сагитировать парочку человек ехать с нами на Украину

На Смоленской, у Борового, мы застали Петю Аршинова, но он долго меня не узнавал — я-то вырос! И рожа у меня тоже поменялась, не говоря уж об исчезновении шрама. Так что он первым делом предположил, что перед ним Савва, о котором я ему рассказывал, или кто еще из братьев Махно.

— Петя, давай я тебе расскажу, как ты книжку в Бутырке прятал? — напомнил я историю, которую кроме нас двоих никто знать не мог.

С некоторым трудом удалось убедить, что это я.

— Ты очень сильно изменился, — Петя с силой провел ладонью по высокому лбу, переходящему в раннюю лысину.

— Отъелся. Я так думаю, что когда я с бутырских харчей пересел на борщ да галушки, тело возрадовалось и пошло в рост.

— А туберкулез?

— Да уж почти год, как не вспоминаю. Чистый воздух, ежедневно десяток-другой верст верхом, свежее молоко, вот и затянулось все.

Петя хмыкнул, но возражать не стал, а я попытался увлечь его в Приазовье:

— Ты мне вот что скажи, друг Петя. У нас хватает революционных бойцов, готовых драться за свободу. Но почти все они слабого образования и сельской культуры. До них нужно донести хотя бы зачатки анархистской теории, а все наши силы уходят на борьбу с оккупантами и властителями. Нам позарез нужен человек, который сможет организовать культпросвет, и человек этот должен много знать, прочесть уйму книжек…

— Уж не меня ли ты видишь в этом качестве?

— Именно тебя.

— Нет, я не смогу…

— Ты же многому научил меня в тюрьме!

— Видишь ли, Нестор… у меня на руках Союз идейной пропаганды анархистов, я не могу его бросить.

И он принялся рассказывать мне о трудностях, а под конец напрямую попросил о финансовой поддержке движения.

Не улыбалось мне содержать кучу бесполезных болтунов, но сказать такое в лицо старому товарищу невозможно. Пока я мучительно подбирал слова для отказа, меня спас приход хозяина квартиры, Алексея Борового. Мы с Лютым и Гашеком вытащили из чемоданчиков набранные при остановке в Тамбове гостинцы, и все сели пить чай.

Суждения Борового отличались широтой и глубиной, речь четкостью и ясностью, а кто хорошо говорит, обычно и думает хорошо. Так что неудивительно, что на фоне бормотания остальных он выделился как теоретик. Но присутствовала «интеллигентская мягкотелость», которая не позволила ему стать настоящим политическим бойцом. По счастью, он не дожил до 1937 года и умер в относительно мягкой ссылке, во Владимире.

Мало-помалу от теоретических вопросов мы перешли к воспоминаниям — Алексей Алексеевич с юмором рассказывал об октябрьских боях в Москве и показывал треснувшие от пуль оконные стекла, до сих пор заклеенные бумажными полосками. И винтовочную пулю, застрявшую в задней стенке шкафа, делившего комнату пополам.

— Как же вам не страшно было, когда под окнами такой бой?

— А меня дома не было, — рассмеялся Боровой. — Я это разорение только на следующий день увидел.

На прощание я выцыганил у него записку к Петру Алексеевичу Кропоткину, и мы отправились ночевать в «Гранд-Отель», стоявший на месте будущей гостиницы «Москва». Его передали крестьянской секции ВЦИК, комендантом в нем трудился наш общий знакомый по каторге, некогда анархо-коммунист, а ныне левоэсер Бурцев, к которому нас направил Аршинов.

К Кропоткину я отправился один и застал его в состоянии «один переезд равен трем пожарам» — он перебирался в Дмитров. Удивительное дело, одной рукой новая власть предложила Петру Алексеевичу жилье аж в Кремле, да еще усиленный паек и прочие блага, а другой — гоняла с квартиры на квартиру, поскольку дома и особняки, где он пытался осесть, реквизировали или передавали от одного ведомства к другому. Князь все переносил стоически и категорически отвергал любую помощь, исходящую от государства.

С Петром Алексеевичем мы проговорили без малого четыре часа, и я все время не переставал удивляться — могучий разум, интереснейший теоретик, колоссальный авторитет, уважаемый во всем мире ученый, принципиальный революционер, но ни разу не политический лидер. Добавь ему немножко харизмы с чутьем — и вопрос создания единой для всех анархистов организации решился бы ко всеобщему удовольствию. Обидно, что партии и движения создают жириновские и черноволы, а не кропоткины.

Петр Алексеевич, в основном, расспрашивал меня о крестьянском движении на Украине, о том, как мы создавали коммуны и вольные батальоны, как боролись против немцев. На прощание он проводил меня до дверей:

— Нужно помнить, дорогой товарищ, что борьба не знает сентиментальностей. Самоотверженность, твердость духа и воли на пути к намеченной цели побеждают все.

Замечательный дед, да нам с того какой толк?

Еще одну попытку навербовать культурных и образованных для работы в Приазовье мы сделали на конференции, которую проводили оказавшиеся в Москве анархисты из Одессы, Харькова и Екатеринослава.

Но там все скатилось к обсуждению животрепещущего вопроса — что делать с гетманом Скоропадским и командующим оккупационными войсками фельдмаршалом фон Эйхгорном. Массами немедленно овладела идея о террористическом акте, но в силу того, что большинство анархистов-боевиков с апреля сидели по тюрьмам, обсуждение носило теоретический характер, простираясь до прожектерства.

Конференцию несколько оживлял Гашек, довольно быстро убедившийся в ее бессмысленности. Сохраняя крайне серьезное выражение лица, он нес свою пургу:

— Из некого револьвера, товарищи, хоть лопни — не выстрелишь. Таковых систем есть пропасть. Но для фельдмаршала надо купить нечто лепшее.

Теоретики немедленно бросались обсуждать, какой револьвер необходимо приобрести, какие патроны, как его носить… А Гашек уже переходил к другой группе и гнал дальше:

— Надо, чтоб человек, цо стрелит, имел хороший облик. То ведомо, стрелить фельдмаршала, есть тяжка работа, не как браконьер стрелит егеря. Дело в том, как его достать, на такового пана в лохмотьях не пойдешь. Надо быть в цилиндре, або вас сцапает вартовый.

Давясь смехом, я утащил Гашека и Лютого с этого сборища в «Гранд-Отель». Товарищ Бурцев нашему появлению не обрадовался — фактически, мы свалились ему на голову как лишняя обуза. Я расспросил его, где можно достать ордер на проживание от Московского Совета, и обрадованный комендант направил меня по нужному адресу.

Утром Гашек отправился