Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

сын, меня схватил и давай по полу расстилать! Я не даюсь, конечно, барахтаемся! И вдруг вижу, стоит деревянный ящик. Я сразу хотела сесть, а Федор продолжает меня тискать. Ну, я ему в зубы и дала. Он откатился в сторону, орет, злой! Потом увидел, что я сижу неподвижно и куда-то смотрю, стал туда же смотреть. Я-то боялась, а он нет! Вскочил, ящик этот схватил, хотел открыть — не получается. Начал его курочить, я говорю: не надо, не знаем же, чей он?

Федор сначала меня отталкивал, потом успокоился. Говорит: ладно, мы сюда ночью проберемся и ящик этот заберем.

Ну, договорились, выходим из сарайки, а тут как раз Клевцов идет. Ну, тут Федор на него и налетел. Побил он его сильно тогда. Студенты услышали, стали собираться, я Федора и утащила, а то нас обоих там ухайдакали бы, — усмехнулась Ирма.

— А потом что? — спросил Воронов.

— Убежали, устроились за околицей, решили, что просидим до того времени, когда все утихнет.

— Так хотелось ящичек спереть? — усмехнулся Воронов.

— А ты не ржи! — вскинулась Ирма. — Ты там не был и судить не вправе!

— Ладно-ладно, мир.

— Федька, конечно, раз тихо сидеть надо, снова ко мне полез… Ну… после уснул… И я решила, что одна схожу. Ну, думаю, если Клевцов меня одну там поймает, скажу, что к нему шла, а если с Федькой, то уже не отвертеться.

— Логично, — кивнул Воронов, снова вызвав гневный взгляд Ирмы.

— Пробралась я туда, — продолжала Ирма, — глянь, а ящичка-то и нет. Все обшарила, может, думаю, куда переставили, а ничего не нашла. Ну, пошла обратно. Иду, уже почти подошла к месту, где Федьку оставила спящего, а он вдруг сзади на меня набрасывается и орет: куда, сучка, ящик спрятала!

— Так он с тех пор на тебя и грешит? — поинтересовался Воронов.

— Ну, а что изменилось-то? — как-то лениво спросила Ирма. — На всю жизнь теперь грех на мне. Да мне, если честно, по фигу! Грехом больше, грехом меньше! Кто считает?

Воронов кивнул, глядя на Ирму, потом спохватился:

— А я так и не понял: с чего ты мне стала про все это рассказывать, связывая с заимкой?

— А! — оживилась и Ирма. — На ящичке том эмблемка такая была… не знаю, как описать… Приедем домой, попрошу у бабки бирюльку тебе показать.

— Кого? — переспросил Воронов.

— Ну, безделушку, вроде медальона. Этот значок и есть с заимки.

— Точно?

— Люди говорили.

Воронов посмотрел на часы:

— Значит, вот что, милая моя, ты сейчас погуляй где-нибудь, посиди в кафе, но только так, чтобы все время быть на виду, ясно?

— Да что ты все командуешь? — снова начала злиться Ирма.

И осеклась, посмотрев на Воронова.

— Делай, как я сказал, если не хочешь вскорости повстречаться с Овсянниковым. Все время будь на виду, не прячься, ясно?

Ирма кивнула.

— И думай все время, соображай, что могло бы стать причиной убийства Овсянникова? Поняла?

— Поняла, — кивнула Ирма. — А что могло стать?..

И снова осеклась.

Воронов отсутствовал часа два, не больше, после чего они отправились в обратный путь. Всю дорогу он молчал, а Ирма не хотела начинать разговор, все еще обижалась.

Ни она, ни Воронов знать не могли, что через полчаса после того, как они заняли места в ресторане, в номер одной из гостиниц Города вошел модно одетый, уверенный в себе человек лет тридцати пяти и, обращаясь к другому, тому, что, видимо, остановился в этом номере, сказал:

— Ты знаешь, кого я сейчас встретил выходящим от скорняка?

— Ходжу Насреддина, — хмуро пошутил его собеседник, к которому обращались «Сава».

Вошедшему обидеться бы, а он и не подумал. Наоборот, развеселился пуще прежнего и сообщил:

— Полкана!

Сава посмотрел внимательно:

— Ты, Хомяк, знай, чем шутить.

— А я не шучу, — плюхнулся в кресло тот, кого назвали Хомяком. — Полкан и есть Полкан. Я его ни с кем не спутаю.

— Значит, говоришь, от скорняка выходил?

— Ага.

— По какому делу был — не знаешь?

— Не стал я так светиться, а за Полканом людей отправил.

— За Полканом? — удивился Сава.

Потом, поразмыслив, спросил:

— Кого?

— Толика и Немого, — ответил Хомяк и, ощутив что-то неодобрительное в вопросе Савы, спросил: — Может, отставить?

Сава снисходительно ухмыльнулся:

— Не надо отставлять. От них Полкан и сам уйдет.

* * *

Внимательный сразу догадался, что под фамилией Скорняков скрываюсь я, и это — правда.

Не стану обижаться на тех, кто обвинит меня в примитивизме, в нежелании хоть чуть-чуть поинтриговать.

Как и было сказано, все, что мне известно, я узнавал позднее, чем завершилась вся эта история, и это имело свои преимущества, но и свои недостатки.

Беседуя с теми, кто принимал участие в этих событиях или узнавал о них позднее, я мог сопоставлять разные повествования и видеть много больше, чем в момент события знали все его участники, вместе взятые, однако в тот момент, когда эти события происходили, я был по большей части в полном неведении.

Смерть Ивана меня, конечно, не просто огорчила, а растерзала. Мы с ним действительно нашли друг друга в том возрасте, когда друзья уже не появляются на свет, а чаще уходят. Причем уходят те немногие, кто оставался с нами долгие годы, терпя наше своеобразие. Ну, и, конечно, те, кого терпели мы. Все в этой жизни взаимосвязано.

Иван поражал меня отсутствием претенциозности. Он совершенно спокойно относился к тому, что его чего-то лишали или, напротив, не наделяли. При этом он переносил несправедливости не стоически, скрестив руки на груди, прикрыв глаза и скорбно улыбаясь, а так, будто все было совершенно закономерно и где-то в светлом будущем он получит некую компенсацию за то, чего его сейчас лишили.

Иногда я думаю, что, не вмешайся я в первый день нашего знакомства, он так и не рассказал бы миру о своих открытиях.

Впрочем, скажу еще раз: Иван о таком не спросил бы никогда. Потому хотя бы, что он о таком и не думал!

Иван же, и тысячи ему подобных, мозги свои тратил не до, а после. Он не мог начать «думать» раньше того, как мог понять проблему и осознать, что решение возможно. Он не стал бы тратить время попусту.

А «чертово городище» он искал всерьез. Конечно, я не сказал всей правды этой паре — Ирме и ее спутнику. Поймите меня правильно: я не знал, можно ли им доверять, а если можно, то в какой степени. Ну, и, кроме того, это были вовсе не мои секреты. Точнее, не только мои.

Правда, довольно скоро я свое суждение изменил, потому что увидел в действиях Алексея Воронова