Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

что каймакан говорил сущую правду. Получив такие сведения, мы немедленно воротились на свою барку и продолжали путь по-прежнему. Дорогой потревожили послеобеденный сон громадного крокодила, всадив в него несколько пуль, и благодаря попутному ветру в полдень следующего дня прибыли в Амбуколь. Кашэф, или окружной старшина, к которому мы имели рекомендательные письма от предыдущего начальства, то есть Мусса-бея, оказался весьма услужливым турком и обещал сделать для нас все чего не пожелаем. Вечером он пришел с визитом к нам на барку. Мы угостили его сначала кофе, потом ромом, потому что проводник его, тощий и раболепный копт, уверил нас, что его владыка по-своему толкует заповеди Пророка. Опьяняющий напиток очень скоро подействовал на нашего простодушного турка и привел его в самое веселое расположение духа. Сколько раз он восклицал в порыве восхищения: «О господа, сегодня прекраснейший день моей жизни!» Однако же на этот счет ему суждено было разочароваться. Когда понадобилось отправляться домой, наш тяжеловесный гость, который не шел, а парил, свалился с доски (рискалэ), соединявшей барку с твердой землей, и упал в реку, увлекая за собой в мутные волны своего услужливого, тщедушного секретаря. Мы было поспешили к нему на помощь, но он уже успел вылезть на сушу. Вода текла с него ручьями, но он все-таки воротился на барку, чтобы уверить нас, что совсем не он свалился в реку, а только этот ободранный копт. «Не извольте беспокоиться, милостивые господа, для такой низкой твари это совершенно ничего не значит. Леилькум саидэ!» Спокойной ночи!

Приготовление к странствию по пустыне. Верблюд и его вьюк

Ранним утром, 29 декабря, к нашей ставке пришли Шейх-эль-Джемали, то есть старейший, самый главный из погонщиков, с проводником «хабиром»[67], тремя младшими погонщиками и восемью верблюдами. Кашэф доставил нам вьючных животных по низкой цене, назначенной правительством; за каждого верблюда на весь путь от Амбуколя до Хартума (по меньшей мере 40 немецких миль, то есть 280 верст), мы заплатили по 35 пиастров, или на наши деньги по 2½ талера (около 2 руб. 50 коп.). Треть этой суммы отдали мы тотчас, вперед, а остальное обязались подпиской доплатить одному из погонщиков, как только благополучно приедем в Хартум.

Пока верблюды пользовались остатками своего досуга и ощипывали листочки с нескольких мимоз, погонщики приступили к необходимым приготовлениям к переезду через пустыню. Они принесли кожаные бурдюки для воды, расправляли их, размягчали, чистили, наполняли водой про запас для нашего питья; отбирали попарно равновесящие тюки багажа для вьюков, перевязывали их крепкими веревками, свитыми из лыка финиковых пальм и расположенными вокруг ящиков на расстоянии полутора футов; перевязи с одной стороны переплетались между собой, а с другой — заканчивались крепкими петлями так, чтобы можно было в них продеть руку. Как ни просто все это устройство, но сколько тут всегда бывает потрачено крику, брани и ругательств! Всякий погонщик, желая по возможности пощадить своего верблюда, норовит захватить поклажу, которая полегче, но другой погонщик непременно его на этом поймает: тогда начинается спор, крик и ни к чему не ведущие разговоры, которые ужасно надоедают путешественнику. Когда караван двинется с места, дело идет лучше потому, что тогда каждый вожак беспрекословно вьючит на свою скотину назначенный ей однажды груз; но зато вы его ни за что не заставите прибавить хотя бы безделицу к первоначальному грузу среди дороги. Против такого добавления восстают даже те погонщики, у которых верблюды везут одни бурдюки с водой, хотя ясно, что у них с каждым днем вьюк становится легче. Впрочем, при начале пути верблюду-водовозу именно приходится всех тяжелее: два больших бурдюка, наполненных водой, — очень тяжкая ноша.

В Северо-Восточной Африке бывает два сорта таких вместилищ для воды. Раи, наибольшие из них, вмещают почти вчетверо больше, чем кирба, наименьшие. Первые состоят из бычачьей кожи, вторые из овечьей или козьей шкуры; те и другие для большей крепости смазывают внутри дегтем, который арабы извлекают из куклеванца (семян горькой тыквы). Этот деготь, кхутран, сообщает воде ужаснейший вкус и запах да к тому же, мне кажется, передает ей и свойства самого растения — колоквинта: по крайней мере, через несколько дней пребывания в таком мешке вода делается вовсе не годной, производит сильнейшую резь в животе и рвоту. В кувшинах вода сохраняет свой вкус гораздо дольше, но они от жары трескаются и, кроме того, лопаются почти каждый раз, как верблюд сбрасывает свою ношу. Мы убедились, что самые лучшие сосуды для воды на время длинных переездов по пустыням — это жестяные, хорошо вылуженные кувшины, тщательно уложенные в деревянные ящики для предохранения их от механических повреждений и внешних влияний. Хотя вода в них всегда тепловатая, но зато ее через 14 дней еще можно пить; и притом она не так скоро испаряется от жара и суши, причиняемых самумом, как в кожаных бурдюках.

Для собственного употребления каждый погонщик везет еще по маленькому кожаному бурдюку с водой; эти бывают тоже различны: у суданцев — неудобный заин, а у обитателей счастливой Аравии — более совершенный зимземиэ. Первый, из дубленой овчины молодой козы, сшивается в том месте, где кончается шея животного и начинаются передние ноги, задняя часть шкурки не сшита и только стягивается шнурком. Зимземиэ, напротив того, устроен так же, как и египетские охладительные сосуды: это жесткий кожаный мешок с ручкой и двумя затыкающимися отверстиями для рта. Зимземиэ наполняют с вечера и вешают на сквозном ветру, а к утру вода в нем на несколько градусов охлаждается. Эти сосуды, совершенно необходимые во время путешествий по пустыням, получаются из Йемена; их можно достать во всяком порядочном египетском городе, и стоят они не дорого: на наши деньги около одного гульдена за штуку.

Когда окончены все эти приготовления и вся описанная утварь приведена в надлежащий порядок, начинается вьючение. Но прежде чем я приступлю к описанию этого процесса, нужно познакомить читателя с «надежным кораблем пустыни» — верблюдом. Естественно-историческое описание его наружности мы пока отложим и займемся лишь характеристикой пород, их различного использования, способностей и особенностей; касательно первого пункта может быть довольно было бы сказать, что белые или соловые (бледно-желтые) верблюды ценятся дороже темноцветных.

Верблюд так же делится на породы, как и лошадь; между благородным верблюдом, воспитанным у бишаринов (кочевое племя в области Беллед-Таки, в Судане) и называемым хеджин, и обыкновенным египетским вьючным верблюдом такая же разница, как между арабским