Оружие для джихада - Вульф Блей

англичанином, мать – ирландкой. Я, в конце концов, леди Кенсингтон, и все же я вижу неизбежный крах всего того, чему меня с детства учили как единственно правильному образу жизни. Я нахожусь во всем и между всем и должна понять, как мне через все это пройти.

Норман обнимает ее и обнаруживает на ее щеке несколько маленьких слезинок.

– И я не могу тебе помочь? – спрашивает он с настойчивостью, – Я бы очень хотел, Роуз!

Она меланхолично качает головой:

– Может быть, мне снилось, что ты можешь это сделать. Но я знаю, что в конечном счете ты этого не сможешь. Ты человек, который делает все или ничего, и никогда не сможешь понять такую женщину, как я, а я никогда не смогу выбраться из своих полумер, даже если бы ты попытался мне помочь.

Он прижимает ее к себе и гладит по длинным, спадающим кудрями волосам: – Бедная Роуз.

– Бедная? – она горько смеется. – Нет, Норман. Я была всего лишь глупой, такой же глупой, как лорд Фредерик. Я прошла мимо жизни. Это не должно повторяться. Я могла цепляться за то, что любила Фредерика. Смогу ли я сделать это сегодня, я не могу сказать. Любит ли он меня до сих пор или полюбил бы снова – тоже вопрос открытый. Я больше не буду брать на себя никаких твердых обязательств. Я не знаю, что из этого выйдет. Последние несколько лет моего брака были слишком напряженными для этого. Поэтому, сейчас я живу под девизом: «Carpe Diem – наслаждайся моментом». Я придерживаюсь реальности и, прежде всего, настоящей. Это прекрасно, Норман. Или ты так не считаешь?

– Да, конечно. Но…

– Я догадываюсь, что ты собираешься сказать. Не говори этого. Может быть, со мной все будет по-другому, может быть, лучше. Но сейчас ты должен принять меня такой, какая я есть – ни половинки, ни целого, но при этом нуждающейся в тебе настолько, насколько один человек может нуждаться в другом. Я должна признаться тебе в одной вещи: Когда ты со мной, я чувствую себя в безопасности, как будто вышла из бурной реки в спокойную воду.

Он крепче обнимает ее:

– Роуз, милая!

Она обрывает нить его размышлений, говоря:

– Когда ты будешь уезжать от меня, Норман, пожалуйста, возьми с собой в дорогу одну вещь ради меня: не забывай, что у тебя есть верные друзья, и причисляй меня к ним. А что касается Джорджа Винтера, то я должна подчеркнуть: он может быть не только врагом, которого следует опасаться, но он и опасен для женщин. Женщина, которая не знает его очень хорошо, рискует принять его суровость за сильную мужественность и поддаться ей. Однажды это чуть не случилось со мной, и я благодарю судьбу, что вовремя распознала его и безумие его власти.

– Винтер? – смеется Норман. – Это просто смешно!

На красивом лице Роуз появилась улыбка, которая часто казалась ему такой удивительно загадочной, и она мягко говорит:

– Ты мужчина и не можешь понять. То, что я тебе рассказала, возможно, одна из тех вещей, которые делают нас, женщин, загадками для мужчин. Даже не пытайся разгадывать такие загадки, Норман. Их может и не быть.

Норман тронут, но не может понять ее. Эта женщина пробуждает в нем естественные для настоящего мужчины инстинкты защитника. Он снова притягивает ее к себе и целует. На этот раз не страстно, а нежно и осторожно, словно желая утешить ее и заставить понять его близость.

Роуз закрывает глаза, на мгновение прислоняется головой к его груди и ощущает его силу и чувство защищенности, которое он передает, чувствует, как эта сила переходит к ней. Затем она выпрямляется, смотрит на него с благодарной улыбкой и произносит:

– И если ты не против, я буду стоять на твоей стороне в твоей борьбе, против кого бы то ни было.

15

Его поездка к Роуз Кенсингтон отнюдь не принесла Норману той ясности, которую он искал. Напротив, у него возникло ощущение, что теперь все стало еще более запутанным, чем раньше. Когда он спрашивал себя, любит ли он Роуз, ответ был однозначным – нет. Тем не менее что-то связывало его с ней, причем не чисто сексуальное. В то же время он чувствовал, что этот мост между двумя душами – не более чем мост. Они оба могли пересечь его в любой момент – или нет. Но не было никакого вынуждения, ничего, что могло бы создать неразрывную связь между ними, только ужасная, усугубляющая тоску усталость, от которой Роуз и болела. Он чувствует, что большая любовь Роуз все еще где-то скрывается. Хотя он понимает ее желание любви и защищенности – он ощущает то же самое, но ни у кого из них сейчас нет необходимой внутренней свободы для более глубокой связи.

А Ева? Он тоже тосковал по ней, и она казалась ему очень здоровой и сильной, как молодое деревце, которое хочет расти и расправлять свои ветви и листья свету навстречу. Но света не было. А еще над ним висела тень. Чья?

В нем больше не было недоверия. С этим было покончено. С актом любви и слиянием с Роуз оно было окончательно изжито и больше не имело над ним никакой власти.

Он всегда себе внушал, что двух женщин одновременно любить нельзя, теперь он удивляется своим размышлениям о себе и о реальности мира больше, чем признавался себе, что это как-то возможно. Значит, тогда ты любишь не одну женщину в особенности, а женщин в целом. То есть не только в частности, но и в целом, неужели женщина, которая является воплощением всех женщин, любит мужчину больше всех?

Норман хватается за голову. К черту! Что за чушь все это! Он на пути последовать примеру своего спокойного и уравновешенного друга Томми и до того сильно разбираться в своих чувствах, что они наконец потеряют свою силу!

Он берет себя в руки, дает себе толчок и стирает все это как досадную помеху своему беспокойному и разделенному внутреннему «я». Честность перед самим собой – это мудро, но она не должна перерасти в задумчивую враждебность к жизни. Для этого он был слишком здоров. С одной стороны, он глубоко презирал людей с душевной слоновьей кожей, но с другой – считал, что слишком много «души» – это роскошь для тех, кому больше нечем заняться.

Итак, вернемся к Еве. Если бы он хотел узнать, как она, проще всего было бы пойти к ней в