Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

насколько я понимаю, единственный лед, что тронулся, давно растаял в его виски… но, памятуя о непостоянстве и непредсказуемости чувства юмора мистера Болдуина, я предпочел благоразумно промолчать»[392].

Премьер-министр понял, что теперь, когда слушания дела о разводе Уоллис было не избежать, такта и дипломатии – не говоря уже о простой правде – будет недостаточно, чтобы поколебать уверенность его монарха. Хардинг писал, что «премьер-министр говорил откровенно, хотя, похоже, опасность, которую следовало ожидать от любого намека на брак, не была подчеркнута в достаточной мере. В любом случае предостережение было полностью проигнорировано, и разводу было позволено идти своим чередом»[393]. Однако за романтической историей скрывалась жесткая решимость. Когда монарх и премьер-министр расставались, всего за неделю до того, как «королевская блудница» должна была получить развод, Эдуард недвусмысленно заявил о своей позиции тоном, в котором трудно было отличить приказ от угрозы: «Мы должны уладить эту проблему вместе. Я не допущу никакого вмешательства со стороны»[394].

6

«Самый серьезный кризис в моей жизни»

Сэр Энтони Хоук был явно не в духе. Утро 27 октября 1936 года застало этого 67-летнего экс-политика и судью Верховного суда в разгаре простуды, что само по себе не добавляло ему расположения духа. Но телесное недомогание отступило на второй план перед полнейшим изумлением, охватившим его при виде столпотворения у стен его зала суда в Ипсвичском графстве. Сколь тщательно ни готовились к этому дню, никто не счел нужным предупредить его о грядущей суматохе, и потому едва ли не первыми его словами, прозвучавшими с раздражением, были: «С какой стати это дело оказалось здесь?»[395].

Мистер судья Хоук, быть может, и не знал о всей важности этого неординарного бракоразводного процесса, который выпал на его долю и которому было суждено стать искрой, запалившей пожар событий, властвовавший на газетных передовицах до конца года. Впрочем, восемь лет, проведенные в стенах Верховного суда, не прошли для него бесследно: он постиг не только буквы закона, но и хитросплетения уловок, к которым прибегали предстающие пред его судом – по обе стороны скамьи подсудимых – в тщетных попытках повернуть закон в нужную сторону. И вот теперь что-то в облике этой утонченной, холеной американки средних лет, застывшей перед ним в элегантном костюме из темно-синей шерсти, казалось ему фальшивым. Ее нервозность и смущение, словно немой вопль, выдавали нечистоту дела. Еще 14 октября она писала Эдуарду, робко предлагая отказаться от бракоразводной тяжбы, опасаясь репутационных потерь, и в тревоге вопрошала: «Я также в ужасе от мысли, что этот судья дрогнет». Двусмысленность этих слов могла означать, что с Хоуком, возможно, и впрямь пытались установить тайный контакт, чтобы удостовериться в его готовности вынести вердикт, не поддавшись влиянию молвы и домыслов, хотя, разумеется, если это и имело место, то в высшей степени осмотрительно и конфиденциально[396].

Одной из причин смятения Уоллис Симпсон был вид бешеных свор журналистов – представителей международной прессы, занявших боевые позиции поблизости еще с зарей. Журналисты грызлись за клочок пространства перед зданием суда и в непосредственной близости от него. Полиция, осознавая беспрецедентность момента, перекрыла Сент-Хеленс-стрит, примыкавшую к зданию, где должно было свершиться правосудие, тщетно пытаясь сдержать натиск газетчиков. Однако десятки, если не сотни[397], репортеров и фотографов, слетевшихся, съехавшихся и приплывших в Ипсвич со всех концов света, не собирались упускать свой вожделенный сенсационный материал и сумели проникнуть в дома на Сент-Хеленс и соседней Бонд-стрит еще до восхода солнца. И все же, несмотря на их яростные усилия, в самом воздухе витало тягостное ощущение, что в этот день не только не свершается правосудие, но и даже не делается попыток создать видимость законности, а разворачивается лишь грязный балаган при молчаливом попустительстве власть имущих, движимых лишь собственным удобством.

Уоллис, что было вполне закономерно, не сомкнула глаз в Феликстоу, откуда ей предстояло отправиться на суд, словно на эшафот. Как она писала в мемуарах, «я часами металась по тесной комнате, терзаясь сомнениями – поступаю ли я правильно, не обернулась ли моя беспечность предательством, не обманула ли меня уверенность, что мои действия не причинят вреда Королю»[398]. На рассвете, с вполне объяснимым трепетом в сердце, она облачилась в темные, но модные одежды, зная, что ей не укрыться от назойливых объективов, сколь бы ни старался ее защитник. Легко позавтракав, она покинула Бич-Хаус, ставший ей домом на последние шесть недель. Там ее ждал Джордж Ладбрук, шофер Эдуарда, в черном седане «Бьюик», который стрелой понес ее в Ипсвич, оставляя позади назойливых папарацци, лелеявших надежду хоть мельком запечатлеть будущую разведенную даму.

Она, по всей видимости, не подозревала, что ее грядущее судебное разбирательство уже несколько дней не сходит с первых полос мировой прессы, а спекуляции накануне достигли апогея. Как сообщал новостной журнал Cavalcade, «за последние дни агентство Associated Press передало в Соединенные Штаты по телеграфу 4000 слов… об истории, о которой ни единым словом не обмолвились британские газеты». Уоллис стала подлинной сенсацией; в полицейском отчете говорилось, что «любые сведения о миссис Симпсон моментально расходятся в газетных кругах за рубежом, в особенности в Америке»[399]. Газета New York American заявила о неминуемой свадьбе Эдуарда и Уоллис через восемь месяцев, а New York Daily Mirror и вовсе бравировала тем, что венчание состоится во дворце, предваряя сенсацию кричащим заголовком «Королевская невеста». Разумеется, вряд ли кто-то усмотрел связь между этой новостью и соседним заголовком другой статьи, гласившим: «РЕЙД НА РОСКОШНЫЙ ПРИТОН РАЗВРАТА».

Джон Саймон в нескольких точных словах описал движущие силы американской прессы: «Королевский роман интересует всех, но роман между королем Англии и дочерью хозяйки балтиморского пансионата довел до исступления жителей Республики, свято верующих в равенство всех людей. Американские издатели сочли, что искушение потворствовать низменным вкусам и раболепному снобизму слишком велико, чтобы им противиться»[400]. Репортеры этих бульварных изданий, и многих других, уже наводнили Ипсвич, снедаемые лихорадочным желанием добыть хоть какой-нибудь скандальный или разоблачительный материал. Но тщетно – вскоре их надеждам суждено было рухнуть, несмотря на выходку одного отчаянного оператора, бросившегося наперерез «Бьюику» в тщетной попытке сделать снимок; за свои старания он поплатился разбитой полицейскими камерой. Уоллис в сопровождении полицейского, своего солиситора Теодора Годдарда и адвоката Нормана Биркетта, была спешно проведена через боковую дверь, после чего полиция заперла и забаррикадировала главный вход в здание. Последний акт этой странной драмы должен был разыграться за закрытыми дверями.

Беспрецедентная тайна бракоразводного процесса – прямой результат личной просьбы короля шефу полиции Саффолка, граничившей, по мнению иных, со злоупотреблением