Кафешка Поттера - v1kker

На третий год снимать ленты начали днём.

Это был маленький сдвиг, но Гарри его заметил. Он каждое утро по дороге к кафе смотрел на фасады и считал в голове, как раньше. У дома на углу осталась одна лента — потускневшая, выцветшая, прибитая гвоздём, на котором висел чёрный мешок для мусора четыре года назад. У дома напротив — ни одной. У дома через дорогу — три, но это были новые ленты, висели они аккуратно, и Гарри понимал, что это уже не пропавшие, а просто украшение, которое кто-то повесил, потому что было модно, потому что был март, потому что вчера было холодно. Жёлтый стал просто жёлтым.

Кафе менялось вместе с городом. На доске мелом — «Эспрессо — 3.00». Цена ходила вверх медленно, по двадцать пять центов в год: в начале второго года Гарри стёр 2.50 и написал 2.75, в начале третьего — 3.00. Двадцать пять центов на чашку уходили в банку с надписью «На новые чашки», которая стояла на полке рядом с олимпийским мишкой. В банке к третьему году было четыреста семнадцать долларов и шесть центов. Гарри их не тратил. Он откладывал на момент, когда нужно будет.

Маргарет исполнилось двенадцать. Косу она перестала заплетать туго и теперь носила её сбоку, через плечо, что было совершенно новым умением, которое она долго отрабатывала перед зеркалом у бабушки. Хедвиг разрешала ей теперь сидеть на руке без сушёных мышей — это была привилегия, заработанная двумя годами регулярных приходов. По средам Маргарет занимала маленький столик у окна, доставала ту же синюю книгу в кожаном переплёте — она читала её уже третий год и никак не могла закончить, потому что иллюстрации в ней шевелились, и Маргарет каждый раз обнаруживала, что страница, на которой она остановилась в прошлую среду, изменилась за неделю. Это её совершенно не смущало. Она была внучка профессора магических существ.

Майкл из библиотеки приходил теперь не за круассаном, а за полноценным завтраком — два яйца, бекон, тост, кофе чёрный. Он садился у окна, читал газету, иногда обменивался с Гарри парой слов про погоду или про какой-нибудь новый закон, который Гарри не понимал, потому что юридические тексты были последним делом в его биографии. У Майкла в кармане лежала фотография жены — старая, заламинированная, потому что он её доставал часто. Гарри это знал, потому что один раз увидел край, когда Майкл наклонился за упавшим ключом.

Стив сидел три раза в неделю — по понедельникам, средам и пятницам. По понедельникам — с кофе с собой, на бегу, как раньше. По средам — час, иногда полтора. По пятницам — иногда до закрытия, потому что в пятницу у него не было групп поддержки, и ему некуда было торопиться. Он научился молчать в кафе так, как другие учатся говорить, — медленно, с уважением к тишине. Иногда они с Гарри обменивались тремя словами за весь визит, и оба считали это успехом.

Наташа приходила по четвергам, на борщ. Это стало ритуалом — Гарри начинал варить в среду вечером, потому что борщ настаивается, и в четверг к двенадцати он стоял на плите, тёплый, густой, со сметаной отдельно в маленькой плошке. Наташа за два с половиной года съела примерно сто восемнадцать таких борщей. Каждый раз она садилась за тот же стол у окна. Каждый раз доедала до конца. Каждый раз говорила одну фразу перед уходом: «Спасибо, Гарри». Это была её самая длинная декларация в кафе.

* * *

На третий год после щёлчка в кафе зашёл Брюс.

Это было в апреле, во вторник, в одиннадцать утра. Гарри стоял у стойки и протирал стакан — это было его обычное состояние, как привычка к шепоту у тех, кто долго работал с детьми. На улице шёл мелкий дождь, такой, какой бывает в Нью-Йорке весной и без которого весна не считается весной. В кафе сидели трое: Маргарет с книгой, Майкл с газетой, и одна женщина за дальним столиком, которую Гарри видел впервые, — она ела свою половинку панини.

Колокольчик звякнул.

В дверь вошёл Брюс Бэннер.

Гарри это понял не сразу. Сначала он увидел человека: очень большого человека, метра два двадцать ростом, с прямой спиной, в светло-сером твидовом пиджаке, в фланелевой рубашке, в очках на тонкой металлической оправе. Человек был зелёный. Гарри это отметил с тем же равнодушием, с каким отмечал, что у кого-то из клиентов сегодня борода новая: у Гарри в кафе уже бывали зелёные, и синие, и иногда полупрозрачные, и серьёзно его это в последние семь лет беспокоило только два раза.

— Доброе утро, — сказал большой зелёный человек.

Голос был тихий, мягкий, очень внимательный. Британский почти — но не британский. Какой-то промежуточный, академический, того типа, каким говорят люди, которые много читали лекций.

Гарри посмотрел внимательнее.

Очки. Жест, которым большой зелёный человек поправил их на переносице, — двумя пальцами, мягко, не толкая, а как бы поднимая. Глаза за очками. Тёплые. Карие, не зелёные. Тревога, прячущаяся за вежливостью, — ровно столько, чтобы быть в курсе, но не настолько, чтобы быть заметной.

— Брюс?

— Брюс, — подтвердил большой зелёный человек. И улыбнулся. Улыбка была брюсовская — извиняющаяся, как будто он пришёл слишком рано на собственный день рождения и теперь не знает, как себя вести.

— Я не сразу узнал.

— Понимаю.

— Садись, куда хочешь. У меня сегодня есть свободные стулья. Не все выдержат, но я укажу.

— Я постараюсь не сломать.

— Я знаю. Я к стойке всё равно бы тебя не пустил — табурет высокий, ножки тонкие. Сядь за тот большой стол у окна. Он дубовый, из Шотландии, я его в две тысячи десятом притащил, и он переживёт нас всех.

Брюс прошёл к столу. Стол был большой, на восемь человек, с резными ножками, и Брюс за ним смотрелся правильно, как старый профессор в библиотеке. Сел осторожно. Стол подержал.

Маргарет на втором столике подняла глаза от книги. Долго смотрела на Брюса с тем выражением, которое было её фирменным выражением, — серьёзным, не удивлённым, оценивающим. Брюс посмотрел на неё. Маргарет посмотрела ещё немного. Потом сказала:

— Здравствуйте.

— Здравствуй.

— Вы зеленый?

— Да.

— Не болейте, — сказала Маргарет. И вернулась к книге.

Брюс моргнул.

Это была её форма приветствия. Брюс это понял и расслабился.

* * *

Гарри принёс к столу чашку. Большую. Из тех, которые он держал для Тора, — толстое стекло, с двойными стенками,