Чекистами не рождаются - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

на нужды Советского государства. И, естественно, встретил полное понимание. Ситуация облегчалась ещё и тем, что Евгений Гнедин уже работал заведующим торгово-политического отдела Наркомата иностранных дел и заграничные реалии знал довольно неплохо. Ну и был достаточно подкован идеологически. А потому визу ему выдали незамедлительно. Ещё бы! Ведь речь, по мнению многих, шла о миллионах.

В Берлин Евгений Гнедин прибыл после похорон своего отца. Там-то и выяснилось, что наследник он далеко не единственный. Поначалу главной фавориткой считалась бывшая секретарша Парвуса, незадолго до его смерти сумевшая женить босса на себе. Правда, боролась она не только за свои права, но и за права прижитой ранее от него же дочери. А потом появился ещё один внебрачный сын. И ещё одна незаконная жена с двумя маленькими сыновьями. Трагедия, связанная со смертью какого-никакого, но всё же человека, начала превращаться в откровенный фарс.

Однако и берлинские крючкотворы-законники недаром свой хлеб ели. Сначала они отсеяли тех детей, чьи матери не догадались или не смогли связать себя с Парвусом официальными узами брака. В конечном итоге, осталось всего трое наследников. Из них вдове-секретарше должно было отойти две восьмых из общей доли наследства, а её дочери и Гнедину – по три восьмых. Но и эти выплаты всячески тормозились. Вдову подозревали в том, что Парвус вступил с ней в брак уже будучи недееспособным. Гнедин же из-за своего советского гражданства и вовсе считался чуть ли не персоной нон грата.

Тем временем оставшееся без присмотра наследство потихоньку разворовывалось бывшими компаньонами, нечистоплотными судебными исполнителями и прочими ловкими пройдохами. Да оно, как выяснилось, и не было особенно большим. Парвус вёл свои финансовые дела удивительно безалаберно, спуская многие суммы буквально на ветер. Да и на разгульную жизнь его драгоценной особы, в антураже роскошных вилл, катеров и автомобилей, шло слишком много средств.

Впрочем, помимо денег Евгения Гнедина (и Москву тоже) интересовал и богатейший отцовский архив. Считалось, что там может храниться много всякого компромата как на немецких политиков, так и на лидеров социал-демократической партии. Разбором бумаг Парвуса занимался судебный исполнитель Пауль Рихтер. Гнедин сразу постарался завязать с ним дружбу. И это у него прекрасно получилось. Рихтер вообще смотрел на гостя из далёкой коммунистической России исключительно как на богатого наследника отца-миллионера, очевидно, рассчитывая на некие будущие дивиденды в случае своей лояльности. Оттого он и позволял Гнедину не только присутствовать при разборе архива, но даже снимать копии с интересующих того документов и делать всевозможные выписки.

Вот для помощи наследнику в столь кропотливой работе в Берлин и направили Льва. В столицу Германии он добирался поездом, с пересадкой в Риге. Стояла унылая ранняя европейская весна. То и дело с неба срывался нудный, мелкий дождь. На ещё лишённых листьев голых ветвях деревьев сидели мокрые, нахохлившиеся птицы. Да и сама Германия, только недавно пережившая чудовищную гиперинфляцию, особого впечатления не производила. Впрочем, свой НЭП был и здесь. В дансингах и ресторанах, под грохот многочисленных джаз-бандов, танцевали шимми и фокстрот, за игорным столом спускались целые состояния.

Как и Гнедин, Лев поселился в особняке советского посольства на набережной Кронпринценуфер. Неподалёку, за рекой Шпрее, находился знаменитый квартал Моабит со своей печально известной тюрьмой. В Берлине, конечно, было на что посмотреть, если бы не работа с архивами, поглощавшая практически всё свободное время Льва. К тому моменту опечатанные сундуки и чемоданы с бумагами Парвуса перевезли из подвала ландсгерихта на квартиру Рихтера, и дело пошло повеселее. Как уже говорилось, судебный исполнитель – полный краснолицый мужчина с короткими рыжими усами и неизменной сигарой во рту – сквозь пальцы смотрел на снятие копий с некоторых документов. Даже несмотря на использование Львом фотоаппарата.

Меж тем у нашего агента потихоньку начала закрадываться мысль о бессмысленности своего пребывания здесь. Дело в том, что бумаги Парвуса в основной своей массе были, мягко говоря, специфического свойства. Да, среди них иногда попадались интересные документы, подобные письму президента республики Эберта или бесконечной переписки с посольством Швейцарии о предоставлении гражданства. Зато всё остальное производило впечатление явного горячечного бреда. А как ещё можно оценивать исписанный пляшущими русскими буквами клочок бумаги следующего содержания: «Для того чтобы избавить Россию от голода и разрухи, нужно в первую очередь изгнать из Петрограда Ленина и Троцкого. Однако перед осуществлением этой акции жизненно необходимо вывезти из города всё население. Причём вагоны непременно должны быть тёплыми. Это очень важно! Вагоны можно оборудовать печками по разработанному мной проекту…»?!

Или вот ещё одно рассуждение о предприятии поистине планетарного масштаба: «Нам необходимо издавать двести ежедневных газет повсюду – в России, Китае, Афганистане, Японии! Смета – двести миллионов»! Похоже, к концу жизни Парвуса обуяла подлинная мания величия. По крайней мере, ничего особо ценного в его архивах обнаружить не удалось. За исключением сверхценных идей, разумеется. Забрав всё, что могло представлять хоть какой-то интерес для «конторы», Лев вскорости отбыл в Москву.

Тяжба же с наследием Парвуса тянулась вплоть до сентября 1927 года. В конечном итоге, Евгений Гнедин получил право на долю в размере около ста тысяч марок золотом. В счёт её, он получил богатейшую библиотеку отца и собрание документов «Института исследований причин и последствий мировой войны». Ну, что ж. Как говорится в народе: «С паршивой овцы хоть шерсти клок!»

28

Не успел Лев вернуться из Берлина, как его едва не отправили в новую загранкомандировку. И тут он позволил себе по-настоящему «взбрыкнуть»:

– Не поеду! Сколько можно?! И так жену месяцами не вижу! Неужели больше некого послать?

– Что с вами, молодой человек? – с интересом посмотрел на своего подчинённого начальник Иностранного отдела ОГПУ Меер Трилиссер. – Вы, часом, не перегрелись? Уж от кого, от кого, но от вас, Лев Лукич, я такого не ожидал!

– Ну и что, – продолжал гнуть свою линию Лев. – Может, вы мне и жить на работе прикажете?

– Понятно. А с женой поедете? – неожиданно уточнил Трилиссер. – Как же это я сам не догадался! Ведь семейная пара в Италии, по определению, вызовет меньше подозрений, чем одинокий молодой человек. Да ещё и из Советской России. К тому же Настенька ваша тоже в нашей структуре трудится. Её и в курс дела не нужно вводить!

– С женой – поеду! – просиял Лев. – Хотя всё зависит от самого задания. Если опасное, то рисковать жизнью супруги я не намерен.

– Нет, что вы! – усмехнулся начальник. – Никакой опасности здесь нет. Горького поедете уговаривать обратно в Союз вернуться. Не в лоб, конечно, а