Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Открыл глаза: серьга была уже в руке у судейского, Бабин стоял с мертвым лицом, в небо уходила старая береза с готическими ломаными ветками — знак небытия…

Надя выбралась из города только ночью; шла осторожно, жалась к стенам домов. Решила идти в сторону Перми, подумала: на какой-нибудь станции сядет на поезд, доберется до губернского городка, а уж оттуда каким не то способом отправится к тетке в Петроград. Но случилось непредвиденное: в темноте, перепутав, Надя направилась не по Пермской линии — левее, а по северной, Горнозаводской, та шла правее и могла привести ее к желаемому результату только длинным окольным путем — через Кувшинскую и Верхне-Чусовскую. Этот путь был опасен из-за неровности фронта и банд — с той и другой стороны.

На рассвете, окончательно измотанная, голодная и сонная, Надя добралась туда, где накануне проехали Дебольцов и Бабин: к переезду № 184. Здесь было тихо, домик сторожа стоял на открытом месте, и Надя решила попросить воды и хлеба или выкопать что-нибудь на огороде. Открыла калитку, вошла, грядок много, заросшие, только все полеглое и пожухлое. Выдернула морковь — ярко-желтую, такая Наде никогда не встречалась. Потом — будто из-под земли появилась длинная и тощая фигура сторожа в грязной и истертой форменной одежде, сторож был небрит и выглядел не совсем в себе.

— Ты… Почто здесь? — хрипло спросил, вглядываясь сумасшедшими глазами.

— Я… Я умираю с голоду. Вот сорвала морковь. Но она — желтая? Почему у вас морковь — желтая? Почему все в таком виде? — Надя заплакала.

— Дак… Поливать-то — некому. Жена ушла. Померла. Один я… Вот и говорю: ты же там… — повел головой в сторону леса, — должна быть. — Схватил за руку: — А ну, пойдем, пойдем-ка… — и потащил. Промахнули переезд, дорога скрылась в мелколесье, и сразу появилось солнце — теперь уже высоко над гребнем леса. Сторож шел быстро, почти бежал, Надя едва поспевала, и с каждой минутой все более и более одолевал ее страх. «Сумасшедший… — лихорадочно думала она. — Что ему нужно от меня, что? Я боюсь его!» Но вот вышли на огромную сырую поляну, замкнутую по сторонам лесом и кустарником, над травой полз низкий туман, резко и тревожно кричала выпь…

— Она же… ночная? — едва ворочая языком, спросила Надя.

Усмешка тронула белые губы, вспыхнули глаза:

— А здесь, барышня, место особое, вот птица и не спит. Караулит…

— Кого… Господи…

— Их… — шагнул на помост из веток и шпал. — Здесь они… И ты — ты тоже здесь. А чего же ты ходишь?

Стало страшно. Надя опустилась на колени, тронула мокрые шпалы и повернула голову: от леса шел какой-то неясный звук…

То, что увидела, было обыденным, совсем не страшным: вереница людей плыла в тумане мимо странно увядшего куста, скрываясь среди деревьев. Последней шла высокая девушка в длинной юбке, с распущенными волосами. Надя подняла глаза на сторожа — он тоже смотрел, не отводя завороженного взгляда. Перекрестился:

— Я чай — узнала?

— Кого? Кого я должна узнать? — Надю затрясло, она уже поняла…

И тогда девушка в длинной юбке обернулась. «Да ведь это… Господи, нет! Не хочу…»

* * *

Она закричала от этого невероятного, невозможного не то сна, не то яви и побежала, уже ничего не соображая и словно сквозь сон слыша злобные выкрики: «Царская дочь! Царская дочь!» Ее схватили, швырнули в руки чекистов — то был обыкновенный вокзальный патруль, толпа поверила, все возбужденно переговаривались и желали кожаным курткам поскорее вывести в расход всю контрреволюционную нечисть.

Только два человека вступились за Надю. Одна была женщина средних лет и «бывшего» обличья, в шляпке и с газовым шарфом вокруг шеи. «Как вы смеете! — крикнула она старшему патруля. — Эта девушка больна, у нее жар, разве вы не видите?» — «Чека все видит… — лениво отозвался старший. — Она… то ись — мы видим, что ты недорезанная и лучше заткнись!» — «Вы не смеете, не смеете преследовать больных людей!» — «Мы расстреливаем, а не преследуем». — Он выстрелил женщине в лицо. Толпа смолкла, перестала жевать, но ведь обыкновенное дело в лихие дни. Главное, что не меня убили…

И здесь к чекистам бросился тоненький молодой человек в хорошем костюме, лаковые ботиночки прикрывали замшевые гамаши, в руке тросточка — он словно сошел сюда с довоенного Невского проспекта.

— Мерзавцы! Убийцы! — кричал с породистым акцентом. — Как вы смеете убивать людей, негодяи! — Он был сразу и бесповоротно обречен, в толпе — без всякого уже ужаса, но с большим любопытством ожидали, что сейчас произойдет. Старший потянул маузер, но в это мгновение путь ему пересекли две монашки. «Матушки, — отвлекся чекист, — благословите заблудшую душу…» — сложил ладони, протянул, старая монахиня смачно плюнула: «Изыди, антихрист!»

— Вот, гражданы! — завопил чекист. — Вы все видите воочию, что поповщина не желает сотрудничества с советвластью! Наглядная агитация, товарищи! Я так про себя думаю, что в мое приставание к етим бабцам никто всерьез и не поверил!

Голос за спиной — такой знакомый (был в Москве, видел Ленина и даже слыхал, как вождь спросил, обращаясь к патлатому в пенсне: «Товагищ! Вы уже пили чай?») проговорил с раздражением: «Что происходит? Почему тгуп? Убгать немедленно!»

То был Дебольцов — в фуражке со звездочкой, с кобурой на ремне. Рядом стоял Бабин в таком же обличье. Оба пробирались в Казань, надеясь, что город вскоре возьмет однокашник Дебольцова по Николаевской академии Владимир Каппель и судьба устроится как бы сама собой. Что же касается картавого говора — здесь все было просто: Дебольцов вспомнил дом в степи и товарища Плюнина.

— Попгошу без гассусоливания! Кто эта девица? Почему вы ее хватаете?

— Вот именно! — подскочил в гамашах. — Я немедленно даю телеграмму господину Ульянову! И вы имеете учитывать в своих дальнейших действиях мою телеграмму!

— Хогошо, хогошо, я ознакомлюсь с вашей телеггаммой сгазу же, как только она поступит! — сообщил Дебольцов. Все приняли его слова нормально: и молодой человек, и толпа, и патруль. — Так, товагищи, будем газбигаться, — посмотрел на Бабина, тот ухмыльнулся краем рта, понял: жалостливый полковник решил спасти «царскую дочь».

— Вас, товагищ, и ваших сотгудников я пгошу пгойти к нашему вагону. И немедленно застегните пуговицу! Из-за этих пуговок мы гискуем всем!

— А… вы, товагищ… То ись — кто таков?

— Я должен десять газ повтогять? Я комиссаг комиссии товагища Дзегжинского. А это — товагищ Бабин, из контггазведывательного. Вон там