Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

— Естественно, — подтянулся Аристарх, подкручивая усы. — Позвольте рекомендоваться: Аристарх Алексеевич, генерал в отставке и, извините, в домашней обстановке. Разумеется, вы, мадемуазель, можете гостить у нас столько, сколько по вашим обстоятельствам нужно будет. Прошу садиться, господа, время обеденное.

Фирс тем временем накрывал на стол. Скатерть была крахмальная, свежайшая, серебро фамильное, с монограммами, хрусталь выше всяких похвал, только вот с пищей не все ладно: блюдо саксонского фарфора с укропом и чищеной морковью, тоненько нарезанный волглый серый хлеб и огромный графин восемнадцатого века с пробкой-лепестком, наполненный белесой жидкостью.

— Самогон… — страдальчески сообщил Аристарх. — Раньше, бывало, из погреба приносили бургундское 1825 года — как раз в год восстания, то бишь бунта этих супротивцев, прадед из Парижа доставил. Я когда в гвардии служил — уже в чинах — бывал часто приглашен к столу великого князя Владимира Александровича, командующего гвардией. Там вкусно ели. И вина хорошие… Да вот портрет его высочества, взгляните…

В нише, которая вела в кабинет, виден был живописно изогнувшийся Владимир в общегенеральском мундире, с каской в руке.

— В его высочестве всегда боролись два начала: военачальник и человек искусства. Президент Академии художеств, как-никак…

— Князь расстрелял рабочих девятого января… — робко заметила Надя.

— Печальный эпизод, — согласился Опрышко. — Я — за рабочих. Но власть должна быть жесткой, жестокой, может быть. Иначе она суфле, простите, а не управление.

Хлопнула, едва не слетев с петель, дверь, ввалился Ефим Мырин, следом семенил, заламывая тоненькие ручки, Фирс.

— Барин, барин, — стенал он, — вот времена, ваш крепостной человек вламывается, не спросясь, не слушая…

— Нишкни, отрыжка… — Мырин подошел к столу. — Мы с твоим барином, а моим старшим братцем Аристархом Алексеевичем — пролетарии отныне. Как бы пролетаем над былым нашим — сытостью, лампасами… А что, брат, обед у тебя? Так вот цени младшенького: суприз. — Поставил на стол четыре бутылки старого вина (в пыли были бутылки, этикетки в пыли, но хорошо читались готические литеры в названии), обрезал веревку, на которой через плечо висела копченая свинина, положил рядом. — Вот, потчевайтесь, вино полезное, мясцо по нынешним скорбным временам — невиданное.

— Не из моих ли подвалов? — растерянно спросил Аристарх.

— Дак из твоих, из чьих же еще? Только твоего, моего — это теперь глупость. Наше! Вот я подсчитал достояние, поделил на всех про всех — это твоя доля, ешь, пей, не сомневайся. Раньше ты ведь как? Запрешься среди своих и тайком, тайком, чтоб, не дай бог, увидел кто. А теперь? Ты про товарища Ульянова слыхал ли? Великий человек. Это, считай, он тебе отслюнил от общественного богатства. И кушай, и о прошедшем потихоньку забывай. А это что? — Ефим шагнул к военной карте, которую недавно расчерчивали «контрреволюционеры». — Поди, плант бывшего владения? Я, чай, вы своим ножичком и не вспорете?

На этих словах Мырин посмотрел на Бабина, тот выронил вилку.

— Возьмите мой, — протянул нож. — Острый, сам точил. Со свининки кожу-то и сдерете, кушать вам надо что-то?

Бабин был в полуобмороке. Слова, некогда произнесенные, вернулись непостижимо.

— Так… — встал Аристарх. — Пошел вон!

— Не гневайтесь, — в пояс поклонился Мырин. — Оно само собой. Но до времени. — Комнату покинул пятясь и кланяясь.

Некоторое время сидели молча, часы пробили полдень, свечи трещали, догорая.

— Извините, господа, но подполье — это, согласитесь, удел крыс. Я ищу встречи с вождем, — сказал Дебольцов.

— Рабоче-крестьянской революции? — насмешливо прищурился Никитин. — Других-то вождей теперь нет…

— Вождь, водитель, идейный предводитель — почему он может быть только у большевиков? Но, позвольте, господа, у этих мерзавцев и не вождь совсем, а вожак, пахан, атаман — так всегда было — от Болотникова до Разина и Пугачева, это нам еще в корпусе читали. Я имел честь быть знакомым с весьма примечательным человеком. Личность, верьте на слово. Честен — не согласился с отречением Государя. Опытен: командовал флотом. Образован: окончил корпус и Морскую академию. Боевой адмирал.

— Кто же это? — Опрышко даже встал, негодование распирало его.

— Адмирал Колчак Александр Васильевич, господа, — провозгласил Дебольцов торжественно. — Я надеюсь, что истинно русское сердце адмирала призовет его вновь к служению России.

— Но для чего, бог мой? — не унимался Опрышко. — Это же нонсенс!

— Чтобы объединить всех, кто считает себя русским. Русский человек никогда не будет с марксистами. Ватага Ульянова — она для инородцев в основном. Впрочем, я не страдаю предрассудками: татарин, или армянин, или даже еврей, вставший с оружием в руках против Ульянова, — брат мой. Но в основном, считаю, это задача русских. Вернуть царя и величие России.

— Программа шизофреническая. — Опрышко направился к дверям. — Мне не по пути с вами и такими, как вы. Настало время, когда рабочие будут решать судьбу России. Я — с ними. И мне тоже все равно — русские они или мордва.

Бабин развел руками:

— Разве в Афинской демократии решали массы? Высшие решали, ареопаг решал. Наивность всегда нас губила, господа. Погубит и на этот раз.

— Сумасшествие, право… — вздохнул Аристарх.

— Брат… — Дебольцов подошел, обнял. — Не знаю, свидимся ли… Надя, прощайте. Будем верить, господа…

* * *

Когда Сомов выезжал по поручениям контрразведки — Веру всегда брал с собой. Лимузина старшему унтер-офицеру не полагалось — чин был не тот, но грузовиком владел. Верный Сивачук крутил баранку, а когда приходила пора очередного возбуждения — кузов мгновенно превращался в гигантское лежбище для утех. Сомов не просто любил утехи, он был на них помешан; про себя он всегда говорил так: ни часу без бабы. Ни минуты. Мужчина — он ведь как устроен? Накапливается — надобно слить. Это так уж придумано, и не нами, чего же спорить? Бывшая жена, прожив в любви два дня, на третий с воем убежала, сообщив родителям, что неуемный муж стремится к обладанию каждые полчаса. «Он меня изуродовал! — стенала Фрося (так ее звали). — Ты, папаня, должон окаянного из ружья порешить. Он горыныч, а не мужик». Из ружья не порешили, Фрося ушла, с тех пор Сомов целью своей жизни полагал изничтожение женского пола путем безумных соитий. Вера казалась ему особенно сладкой: фигура, словно созданная для физической любви, природная способность даже против воли соответствовать партнеру — все это удивляло. Такие женщины Сомову раньше не встречались.

Что касается Сивачука — он служил и точно знал, что в службе бывает всякое, — начальству это виднее, а казацкое дело — шашкой махать или баранку крутить, другими словами, делать, что велят. Но однажды терпение лопнуло. И дело было в том, что происходил