Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

и Муроме. Затеянные правыми эсерами, но кто будет разбираться? Тут из анархистов в большевики легко переходят, а уж из одних эсеров в другие вообще как нечего делать. Но что меня удивляло — уже середина июля, а в Москве никакой бучи и посол Мирбах жив. Неужели я сумел убедить Спиридонову и Ко? Или они, столкнувшись с неготовностью к выступлению, затаились до лучших времен? Хотелось бы думать, что нет, вряд ли они ждут следующего Съезда, плюс кое-какой компромисс наметился с большевиками.

Товарищи революционеры демонстрировали решительный настрой, почти у всех имелись связи, проводники, деньги и продовольственные аттестаты. И не надо думать, что они вели жизнь аскетов — в бывшем ресторане, а ныне столовой гостиницы помимо дежурного меню «щи да каша» имелись и другие блюда. Без особых изысков, но имелись.

Розга, увидев такое, тут же исчез.

Мы с Максимом устроились в комнате и, выяснив, что горячая вода появится никак не раньше победы мировой революции, оставили все ценности коменданту здания на хранение, а сами отправились в торговые бани на Почтовой. Намылись, напарились и довольные вернулись обратно в рассуждении чего бы покушать, но едва присели в комнатке, в дверь ударили и заскреблись.

Максим осторожно приоткрыл, и на него чуть ли не рухнул один из активистов:

— Помогите…

Лицо бледное, потное, глаза в кучку, не вцепись он одной рукой в Максима, а другой — в косяк, упал бы.

— Что случилось? — мы подхватили его с двух сторон.

— Ударили…

— Кто? Где? Когда?

— Не знаю… На черной лестнице очнулся…

— Так, давай-ка к коменданту, пусть разбирается.

Я тщательно запер дверь, и мы поволокли страдальца вниз, в бывшую контору управляющего, где выяснилось, что после удара по башке из карманов пропали деньги и документы.

Комендант тут же накрутил телефон, вызвал врача и отзвонил в ЧеКа, а в ожидании специалистов принялся расспрашивать потерпевшего. Но тому пришлось сперва налить воды, а потом вытягивать односложные ответы как щипцами: шел по коридору, удар, темнота, очнулся — гипс, то есть неизвестно где. Выполз в коридор, кое-как встал, добрался до нашей двери, все.

Комендант безо всякой оглядки на процессуальные требования (вряд ли он вообще имел о них представления) охлопал его по карманам и добыл только коробок спичек. Тут подоспел врач с саквояжиком, а следом два решительных мужика в гимнастерках, с наганами на поясе и мандатами ЧеКа. Дождавшись, когда врач диагностирует сотрясение и даст понюхать нашатырного спирта, принялись расспрашивать уже всерьез:

— Что в карманах было? Сколько денег? Какие документы?

— Керенками, царскими, совзнаками и лебедь-юрчиками, тысяч на пятьдесят…

— Какими юрчиками???

— Карбованцами Центральной Рады, с подписью Лебедь-Юрчика…

— Понятно… — переглянулись чекисты. — А документы какие?

— Конспиративные, для перехода границы.

Вот тут появился и второй страдалец — тоже ударенный и тоже валявшийся без сознания, только в подвале. Видимо, от холодка он очухался быстрее и сумел до коменданта добраться сам. Врач уже успел сложить свой арсенал, но вздохнул и повторил все процедуры: сотряс. И точно так же от удара сзади-справа.

Чекисты развели пострадавших в кабинет и приемную, а нас выставили вон. Ну, хозяин — барин, и мы отправились в столовую.

Но поесть нам не дали — на улице скрипнули тормоза, бодро прокричали команды, затопали сапоги, гостиницу окружили бойцы батальона ЧеКа и приступили к арестам.

Вот так я оказался в ЧеКа второй раз.

Обстановочка там покруче, чем в Царицыне — так ведь ЧеКа губернская, а не уездная, и военные в Курске власти имели меньше. Зато на каждой площадке, у ворот и у подъездов — по часовому при винтовке, по коридорам снуют туда-сюда страшно деловые сотрудники при портфелях, в кабинетах пишбарышни по клавишам стучат. Одеты все вразнобой, но по летнему времени относительно легко, хотя двух персонажей в кожаных куртках я засек. А вот посетители все как один — без малого в лохмотьях. Во всяком случае, одежда старая, поношенная, даже у явных белоручек, наверное, для социальной близости наряжались.

По лестнице сквозь клубившиеся из комендантской облака табачного дыма, пронесся ловкий малый, перепрыгивая через ступеньку и балансируя подносом с десятком стаканов слабенького чая. Не иначе из бывших трактирных половых или официантов.

Нас и еще десятка два постояльцев «Петербургской» упихали в камеру, откуда дергали на допросы по одному-два человека. Прикинул, что торчать тут долго, лечь поспать негде, и принялся барабанить в дверь.

Безрезультатно — не я один такой умный, караул давно привык. Часа через два, когда мы все перезнакомились и поделились друг с другом возмущением и раздражением, меня вызвали.

В приемной на диванчике жались два не то свидетеля, не то посетителя, в их глазах читалось опасение перемены статуса на арестантов или обвиняемых. У окна стрекотал «ундервуд», за которым спиной к нам сидела… Татьяна. Ее темно-русые волосы, Ее фигура, шейка и завиток над ней, аж сердце захолонуло, но она обернулась на стук двери, и наваждение пропало: глаза карие и губы тонкие.

Не она, и слава богу.

В комнате с наглухо занавешенными и заткнутыми так, что не проникало ни лучика света, окнами — большой стол и табурет перед ним. Со стола прямо в глаза била лампа. Ну как била — тут яркость от силы ватт сорок, это вам не ксенон и даже не стоваттники. Но интересно, где граждане чекисты таких фокусов успели набраться, похоже, кто из бывших консультировал.

Меня усадили так, что я видел только конвоиров слева-справа и сидящего за столом. Он изображал страшную занятость, перекладывал бумаги, читал их, ставил резолюции и не обращал на меня внимания. Ну да, знал я эти фокусы — после того скандала с нашим самиздатским журнальчиком «Мы — сами!» и обложкой «За Советы без коммунистов» нас дергали на «беседы» в тогда еще живой КГБ. Вот молоденькие лейтенанты, отрабатывашие разнарядку, и старались нагнать на нас страху, делая вид, что очень-очень заняты жутко серьезными и секретными делами. Да только в те годы страх перед всемогущей Конторой уже улетучивался, и мы позволяли себе всякие вольности — ну в самом деле, что нам могли сделать? Максимум выпереть из института, а тут коленкор совсем иной, тут и к стенке прислонить могут.

— Фамилия, имя, отчество?

Вопрос прервал мои воспоминания и прозвучал настолько неожиданно, что я чуть не вздрогнул. А хозяин кабинета все так же возился с бумагами.

— Махно Нестор Иванович. Прошу…

Сзади на плечо легла тяжелая рука:

— Молчать!