Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

в отличных сапогах, походка нарочито расхлябанная… Второй пошире в плечах и постарше, одет разнородно — штаны у него точно дороже всего остального, как бы не грабежом добытые.

Не доходя до нас шагов десяти, высокий вдруг притормозил спутника рукой, наклонил голову набок, прищурился и уставился на меня, словно вспоминая, где раньше видел.

Мне тоже его лицо показалось знакомым, но рассматривать его в упор я не стал, а боковым зрением много не увидишь.

— Корынец? — высокий подошел поближе. — Мокрушник, из Бутырки? Два стрельщика, да?

— Розга! — ахнул я, признав незнакомца.

— Точно, — протянул он крепкую ладонь. — Пашка я, если по имени, а это брат мой, Максим. А с тобой кто?

— Это Сидор, это Ярослав.

— Кореша?

— Бери выше, боевые друзья-товарищи.

— Какими судьбами?

— Воевали с немцами на Украине, да вышибли нас.

— Ночевать есть где?

— Есть, — улыбнулся я.

— Куда сейчас?

— Считай, что на дело. К эсерам идем.

— Ого, стрельба будет? — при этих словах Розги Максим недовольно дернул плечом.

— Тяжелый разговор предстоит, не знаю, как повернется. Надеюсь, все-таки до стрельбы не дойдет. Айда с нами, а?

— А пошли, — Розга сверкнул зубами и потащил за собой не слишком обрадованного таким поворотм брата.

За Староколпакским или Колпачным, вечно их путал, открылся Морозовский садик, а за ним, в Трехсвятительском — кучки народу у ворот особняка. Поддевки и кожанки, пиджаки и рубахи, тельняшки и галстуки, сапоги и босоножки, и вообще все, что носили по губерниям, собралось здесь. Каждый делегат, избранный от левых эсеров на Съезд Советов, спешил добраться сюда, в ЦК партии, узнать последние новости, решения и получить инструкции.

Подъезжали и отъезжали всадники, автомобили, пролетки, трепыхался над воротами лозунг «Да здравствует мировая революция» — тут, а не в Кремле бился пульс крестьянской России. Оглядел еще раз особняк, и снова засосало под ложечкой: голову тут могут свернуть и не спросят, как звали, у доброй трети оружие напоказ. Может, ну их нафиг, социалистов этих, что я им, доктор?

— То эсеры? — присмотрелся к бурлению Гашек. — За кого всихни крестьяне?

— Ну да, они же крестьянская партия, а крестьян в стране большинство.

— А чому тоди у эсерив на зъизди меншисть? — включился Лютый.

— Марксисты издавна любят жульничать при выборах, — пустился я в объяснения, заглушая собственную тревогу.

Большевикам очень не понравилось, что в Учредительном собрании им досталась только четверть голосов, и при выборах на съезд они ввели непропорциональную систему: в городах один делегат шел от двадцати, что ли, тысяч человек, а на селе — от впятеро большего числа избирателей. Так что при равных выборах большевики мгновенно улетали в меньшинство, а тон задавали бы вот эти самые левые эсеры. Тем более после введения большевиками продотрядов и комитетов бедноты, которыми пытались заменить слишком «непослушные» советы.

Ну в самом же деле, истинно научной и всесильной теорией владели только большевики, а все прочие — дураки безмозглые, ничего не понимающие, и потому должны беспрекословно слушаться большевиков, чтобы вышел хоть какой-нибудь толк! А уж большевики всегда знали, какое решение безошибочное! Но поди, объясни это тупому крестьянству, которое всегда себе на уме. Не тот народец большевикам достался, ой, не тот…

— Навидались мы тех продотрядов, — угрюмо кивнул Максим, — больше не хотим.

Да уж, вокруг особняка все резкие как понос. Те, что вокруг мельтешат — тоже, и с каждой минутой моя затея казалась все более безумной. В самом деле, уговаривать террористов отказаться от теракта? Но уж коли приперся, попытаться должен — «однопартийная система у нас в стране сложилась исторически» как раз в результате орудийной пальбы по этому зданию. Шанс предотвратить хоть и маленький, но есть, и не валить же назад под недоуменными взглядами товарищей?

Вздохнул, как тот Иван-царевич, а делать-то нечего, и перешел к делу:

— Так, видите балкон?

Группа поддержки дружно агакнула.

— Там у них ЦК, мы с Лютым туда. А вы гуляйте под балконом, на верхней площадке сада. Если все совсем худо, выпрыгнем, и тогда все вместе даем деру вниз.

— А якщо скрутять?

— Не боись, обойдется. Ну, пошли.

Внутри, несмотря на распахнутые окна и гуляющий сквознячок, в нос бил тяжелый дух множества людей — смесь запахов пота, табака, ружейной смазки, кожи, нестираной одежды и местами перегара. Курили прямо тут, сизый дымок вился вверх, к лепнине потолков, говорили, создавая ровный гул по всему громадному этажу, где собралось как бы не две сотни человек. Рабочие, крестьяне, барышни с горящими глазами, интеллигенты в пенсне, солдаты, краса и гордость революции — матросы, студенты и черт знает кто еще.

С некоторым трудом пробились в приемную и уперлись в стену посетителей вокруг секретаря за необъятным столом. Попытка влезть успехом не увенчалась, и тогда Лютый просто начал по одному приподнимать и отставлять в сторону собравшихся, а на общее возмущение я выдал известное заклинание:

— Нам только спросить!

Через несколько секунд мы узнали, в каком кабинете искать адресата Бурцева, и, мило улыбаясь направо и налево, удалились. Еще два наводящих вопроса в коридоре, и вот мы у цели.

— Разрешите? — постучал я в дверь.

За столом в кабинете сидела дама лет сорока пяти с правильными чертами лица, разве что подбородок слишком квадратный:

— Вы по какому вопросу?

— Мы от товарища Бурцева, он телефонировал, — я протянул записку.

— А, землякы, здоровенки булы, — неожиданно выдала она на украинском.

— Земляки?

— Вы ж из Катерынославщыны?

— Так, з Гуляй-Поля…

— А я з Олександривкы, Бахмутського уезду.

— Бувалы у ваших краях, колы Юзивку вид козакив захыщалы.

— Це добре, я Биценко, сидайте, — она показала на два кресла у стола и протянула руку за нашими бумагами.

Минут пять она вчитывалась, переспрашивала, искала общих знакомых, а потом подняла голову:

— Товарищ Корабельников!

Сзади скрипнуло, мы рефлекторно повернули головы: с незамеченного за дверью кожаного дивана воздвигся матрос. Рослый, здоровый, в бушлате, черные волосы стрижены почти под ноль — а я-то еще удивлялся, что Биценко нашу легенду проверяет въедливо, а вот охраны у нее нет.

— Попросите вот этих товарищей зайти, — она черкнула три фамилии на листочке и отдала матросу.

Появились вызванные — двое в хороших костюмах, один, низенький и щуплый, в кожанке. Для большего авторитету на портупее болталась