Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

Еще несколько минут шуршания, скрипа стального пера и стука им же в донышко чернильницы:

— Настоящие фамилия, имя, отчество?

— Махно Нестор Иванович.

Вот ведь сукин сын — что первый раз, что второй даже не записал ответ! Ну да ладно, двум смертям не бывать, а одной не миновать, подождем. Табурет наверняка поставили нарочно, чтобы прислониться нельзя было. Может, к стене, да только ее в темноте за пределами конуса от лампы и не видно.

Вошел секретарь, принес еще стопку листов, забрал другую и удалился. Хозяин, не поднимая головы, задал тот же вопрос и получил тот же ответ. Так мы игрались, наверное, полчаса. Он сдался первым:

— Почему при вас документы на имя Константина Ивановича Андреева?

— Справьтесь у товарища Дзержинского, документы делали в техническом отделе ВЧК.

Снова пауза. Снова зашел секретарь, совершил ритуал обмена бумагами и вышел.

Из соседней комнаты раздались жуткий вопль, потом возня, потом глухой крик, словно рот заткнули.

Хозяин вскочил и вышел.

Звуки в соседнем кабинете затихли, время шло, а я все так и загорал под сорокаваттной лампочкой, терзаясь неизвестностью — не за себя боялся, за Максима. Я-то под солидным зонтиком, а он вообще без прикрытия. Сколько так просидел — не знаю, но хозяин кабинета вернулся с пучком телеграфной ленты, сел за стол, опустил лампу и быстро написал что-то на маленьком листке, который протянул мне:

— Вы свободны.

— Нас двое. Еще Максим Малаханов.

— Подождите в приемной, сейчас оформим.

Конвоиры вышли вслед за мной и тут же закурили:

— Ну ты везунчик! Еще немного и амба.

— С чего вдруг?

— Дак у товарища Калнынша с этим просто. Чуть что — сразу в ревтрибунал, а там в расход подписывают.

— А Максим, который со мной, где?

— Не знаем, его другой караул забирал.

Я дернулся обратно к двери, но меня придержали:

— Не суетись. Если Калнынш сказал, что сейчас оформят, значит, приведут.

— А если его уже того???

— Тоже не суетись, уже не поправишь.

Определенный резон в этой жутковатой философии был, и я плюхнулся на тот диванчик, с которого пропали два посетителя — неизвестно только, в каком направлении.

Максима едва не отправили в трибунал и выдернули в самый последний момент. Привели его злющего и помятого.

— Что случилось?

— Суки, питерского пролетария в контры записать решили! Ну я им дал! — он показал сбитые костяшки пальцев.

Ага, а они его отметелили в ответ.

— Цел? Ничего не сломали?

— Цел…

Снова хлопнула дверь кабинета, вышел Калнынш, протянул еще один пропуск и суховато извинился.

Хамить и обещать, что доложу Дзержинскому, не стал (но нажалуюсь обязательно — пусть знает, как на местах реализуются его идеи о законности и гуманизме), просто кивнул, что принял к сведению.

До гостиницы нас даже довезли на пролетке, хотя от Дворянского собрания, где разместилась ЧеКа, идти от силы минут десять. Постояльцы вернулись далеко не все, а кто вернулся, на чем свет костерил чекистов, причем не за арест, а за нарушение конспирации.

Есть хотелось невероятно, и мы тут же завернули в столовую, где смолотили жидкий супчик с перловкой и по куску хлеба, а зря. В комнате нас ждало целое пиршество: колбаса, вареная картошка, селедка, зеленый лук, а также два ломтя жареной свинины, не считая большой бутылки с квасом и маленькой — с водкой.

А на кровати лежал Пашка, закинув ноги в сапогах на спинку.

— Ты где был?

— Пошел шамовку искать, возвращаюсь, а тут двое сбоку нарисовались, лягавые да шпоры чертуются, — через губу объяснил Розга. — Ну я кувырнуться не захотел, ухрял на хазу к корешам.

Максим без слов ухватил не ожидавшего Павла за ворот, вздернул на ноги и влепил звонкую оплеуху. Розга рванулся было ответить, но сдулся — сыграли остатки патриархального воспитания, невозможность поднять руку на старшего брата.

— По-человечески говори, а не этим поганым вашим языком!

— Так я и говорю, пошел шамовк…

— Я те щаз еще разок съезжу, — пообещал Максим.

Розга вздохнул и, старательно подбирая слова, начал:

— За едой вышел, а когда вернулся, тут двое…

Максим занес ладонь для удара.

— … облава, милиция и чекисты. Я в сторону, отсиделся в тихом месте у знакомых.

— Каких знакомых? — я пододвинул стул и сел.

— Деловые, по Москве знаю, работали вместе.

Максим чуть не зарычал:

— Работал он! С-сука…

— Не заводись, — придержал я его. — Как нашел?

— На базаре, когда за едой пошел.

— Украл?

— Нет, — он даже выставил ладони вперед. — Купил. Хавк… Еду красть последнее дело.

— Когда вернулся?

— Час назад.

Кроме еды Розга прикупил и набор слесарного инструмента, Максим тут же кинулся перебирать тисочки, напильники и плоскогубцы, время от времени комментируя найденное:

— Черта! Плоски! Малка! Француз! О, шведик!

— По-человечески говори, а не этим непонятным слесарным языком! — брякнул Розга и на всякий случай отступил подальше в угол.

Вот будь Максим менее увлечен — точно брату вломил бы, а так и внимания не обратил, все сокровища разглядывал. Истосковался человек по работе.

За всеми делами успел я выяснить по нескольким адресам, что Лютый прошел границу пару дней тому назад, справился и о других товарищах, но про них ничего не узнал. Пришло время отправляться, несмотря на сомнения в документах братьев Малахановых, и тут Розга, бежавший работы как черт ладана, удивил — уболтал паровозную бригаду и поехал в тендере, помахивая угольной лопатой.

Июль 1918, Харьков

Поезд, набитый сотнями мешочников, довез нас до Беленихино, последнего полустанка перед разграничительной линией. В густой толпе на дороге к границе частенько мелькали лица, которые я видел в Гуляй-Поле, Александровске или Екатеринославе. А меня долго рассматривал знакомый парень, но так до конца и не уверился, что это я. Видимо, трансформация еще не закончлась, хотя расти я перестал.

Чтобы не бить ноги, по примеру других наняли подводу и закидали в нее вещи. Пока я под грюкотание колеса изводил себя мыслями о предстоящей проверке, чумазый от угля Розга открыл свой чемоданчик, покопался в нем и выудил две бумажки. Одну сунул брату, вторую запихал во внутренний карман пиджака.

— Что это там у тебя?

— Да ничего, так, ксивы левые, на слесаря и кочегара.

— Ну-ка, дай глянуть! — я оперся рукой о борт телеги