Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

— Бо́же Духо́в и вся́кия пло́ти, смерть попра́вый, и диа́вола упраздни́вый, и живо́т ми́ру Твоему́ дарова́вый, Сам, Го́споди, упоко́й ду́ши убие́нных рабов Тво́их в ме́сте све́тле, в месте зла́чне, в ме́сте поко́йне… — Далее они, видимо для краткости и из опасения, пропускали (а как комиссар снова пожалует) и заканчивали так: — …яко Благи́й Человеколю́бец Бог, прости́: яко несть челове́к, и́же жив бу́дет, и не согрешит. Ты бо Един кроме́ греха́, пра́вда Твоя правда во веки, и сло́во Твое́ истина…

Подошел к яме, все лежали в ряд, светлели исподние рубахи, лиц уже не видно было. Наклонился, там, внизу, из кармана офицерской гимнастерки торчал уголок бумаги, попросил: «Братцы, достаньте». — Мужик спрыгнул, протянул сложенную вчетверо газету. Когда развернул — увидел портрет прапорщика с перебинтованной головой и огромным заголовком: «Подвигъ Сомова». Из текста было ясно, что некая большевичка пыталась помешать уничтожению баржи с особо отъявленными коммунистами, но была остановлена истекающим кровью героем. Это совпадало с историей, которую рассказывала Вера. Вгляделся в пакостное лицо прапорщика, подумал: «Вы тоже не одержите победы, потому что среди вас тоже дерьмо…» Склонился над ямой, бросил горсть земли, проговорил слышанное в далеком детстве, на похоронах:

— Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущие на ней…

Яму закопали и сровняли с землей. Это было против канона, да ведь что теперь можно было сделать по-человечески…

К утру Новожилов вернулся к поезду.

* * *

Он сразу же приказал Сашке готовить лошадей, потом позвал Веру. Та долго рассматривала ненавистное лицо и белела. Наконец подняла глаза:

— А, Сомов, сволочь… Теперь встретимся.

Понял, что уйдет прямо сейчас и надежды на любовь, жизнь, радость больше нет. Вытащил из рундука мешок с формой — той самой, что решила судьбу Аристарха Дебольцова и остальных, вывалил на стол. Погоны еще не успели поблекнуть и отсвечивали мягким отзвуком прошлого.

— Эта тебе в самый раз будет… Только в таком виде нельзя… — вынул из кармана четыре золотых звездочки. — Я обо всем подумал: по две на каждый погон. Ты — хорунжий. Знаешь, я нашел здесь баул Пытина с гримом и париками… Я попросил, объяснил ему, что ты все равно уйдешь.

— Откуда вы знали? — но в голосе не было удивления.

— Тебя съедает эта мысль: Сомов, отец, твои товарищи… Иди. Мы вряд ли еще увидимся, Вера…

— Что ж, прощай, — улыбнулась грустно, на мгновение показалось нечто большее в глазах, но — нет. — Ничего не вышло, не сложилось, а теперь дороги наши и вправду расходятся. Я не забуду тебя, Новожилов, и хочу попросить: ты будь потверже, погрубее, что ли… Борьба не знает сострадания.

Что ж, не знает… Это он понимал. Только она не понимала: кто отрицает сострадание — может быть, и выиграет сейчас. Но — только сейчас.

Протянула руку, хотел пожать, но держала высоко, и он поцеловал.

И она ушла.

К окну не бросился — зачем? Достал фотографию — снялся в день получения Георгия. Лицо было улыбчивое, глаза сияли, и форма с фронтовыми ремнями оплечь так ладно сидела. Чиркнул спичкой, поджег, горело быстро, лицо сморщилось и исчезло, и вот — черная спираль, все, что осталось. Размял, растер, дунул слегка, прах поднялся к потолку и рассеялся. В барабане нагана было ровно семь. Достаточно. Вышел из вагона и увидел Сашку — тот пришивал пуговицу. Кивнул — коней к вагону Татлина. Сашка понял, повел — у них давно уже выработался язык жестов, с фронта еще.

…В это время Пытин убеждал Татлина в яркой и срочной необходимости новой «пиэссы».

— Следующий спектакль, Давид Моисеевич, должен быть не агиткой, как о Петре, а более тонко внушать наши идеи. Мне представляется, что серия о жизнях товарищей Маркса, Энгельса, Ленина и Троцкого раскроет человечеству необходимость решительных перемен!

— Так, так… — отвечал Татлин. Он брился, склонившись к настольному зеркальцу.

— Но это не все. Все мы знаем, какую огромную роль сыграл в жизни товарища Ленина товарищ Крупский.

— Кто? — Татлин перестал бриться. — А… кто это, Пытин?

— Ну как? Это тот, кто всегда рядом с товарищем Лениным. Самый близкий ему человек. В газетах как пишут? «Крупский, Крупский, Крупский!»

— Рядом с Лениным — Крупская, ты понял?

— Женщина… — обреченно произнес Пытин. — Это так обыкновенно. Я не знал, что товарищ Крупский — женщина… Но все равно: Крупский… То бишь — Крупская и Ленин! Название сногсшибательное! Фиирия!

Новожилов вошел именно на этом странном слове.

— Феерия, Пытин, — мрачно сказал. — Вы уже научились правильно говорить… — Логики в его словах не было, но ведь не разъяснять пришел.

— А знаете, Пытин, у меня такое ощущение, — продолжал Новожилов, — что вы давно уже поняли: жизнь нельзя исправить силой оружия. Только силой слова. Только улучшением нравов, Пытин, ибо такие изменения суть долговечны. Но значит, вы понимаете, что Ленин — палач России, что он погубил ее. Навсегда.

До этих совершенно неуместных слов Татлин терпеливо слушал. Но — «навсегда»… Нет. Большевик таких понятий не приемлет.

— Где значок краскома, комполка? — Татлин уже наслаждался предстоящей расправой с Новожиловым — пробил час. — Звездочка где? Рэволюцьию предал, мерзавец, да тебе…

Не договорил комиссар… Выстрелы опрокинули, даже добриться не успел. На рубахе расплывались кровавые пятна. Но еще успел выговорить, правда, давился и понять было трудно: «Как… же… без… ме… ня…»

Пытина трясло, Новожилов убрал револьвер в кобуру, сказал сочувственно:

— Это Татлин в том смысле, что мировая революция теперь обойдется без него.

— А… как же? Как же? — частил Пытин. — Нельзя…

— Чего же «нельзя»? Да ты успокойся, не будет мировой революции, никогда! — Новожилов скрылся в дверях.

А у татлинского вагона дежурные охраны травили истории:

— Выходит товарищ Троцкий, бородка вьется, глаз сияет, сам трясется весь. Я, говорит, да товарищ Ленин, говорит, умрем, говорит, все вместе за то, чтобы работники и работницы всех стран слились в единой радости!

Выскочил Пытин, он, видимо, тронулся немного умом, потому что кричал радостно и руками размахивал как ветряная мельница:

— Товарищи! Петра убили! Ну, фальшивого! Ну, комиссара нашего, мать его так! Свободны мы отныне, все свободны!

Рассказчик мгновенно поймал в прицел пулемета две удаляющиеся конные фигуры и нажал гашетку. Левая рухнула и осталась недвижима. И разнесся над лесом, и полем, и железной дорогой судорожный животный крик: «Са-а-ш-ка-а…»

Глава 6

После возвращения в Омск в жизни Дебольцова наступило затишье. Особой работы в контрразведке не было — изучал и сортировал