Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Вера решила пробраться в Омск: найти тех, кто взорвал баржу, уничтожить Сомова. Сплошной линии фронта между красными и эсеро-меньшевиками не было, неизбежные разрывы возникали то тут, то там, фронт дышал, вибрировал, менялся. Пока шла по своей территории — было просто: улыбнулась, положила документы на стол — и всё. Не встретила ни одного командира или красноармейца, кто бы заподозрил, отказал в куске хлеба. И жители сочувствовали, извечная доброта глубинного русского человека помогала: еда и ночевка были всегда. Но перешла фронт — на рассвете, в тишине, по хрустящей от утреннего морозца осенней траве — и благодать кончилась. Впереди враги, бывшие революционеры, борцы против самодержавия, теперь в погонах, видела эти украшения на пленных. Что может быть страшнее прежних попутчиков… Однако повезло, не напоролась ни разу, а когда добралась до крошечного полустанка — увидела на запасном пути дымящий воинский эшелон в сторону Омска, это было то, что нужно. И моля Бога и товарища Ленина, чтобы эшелон не тронулся, не ушел, лихорадочно переоделась в новожиловскую форму с погонами, приклеила усы, застегнула длинную шинель на крючки и нацепила ремень с оружием — у нее была казачья шашка и наган. Посмотрев в зеркальце и найдя свое отражение очень милым и вполне достоверным, Вера двинулась к эшелону. Непринужденно прошла среди снующих солдат, попадались и офицеры, на нее никто не обращал внимания. В одной из теплушек — огромной, четырехосной, увидела морды лошадей и поднялась, полагая, что конюхи препятствовать не станут, интересоваться тоже. Расчет был верен, но не учла, что у теплушки имелась вторая половина. Когда ее увидела — захотелось спрыгнуть и исчезнуть, но — поздно, эшелон тронулся и пошел, набирая ход. Да и высоко было прыгать: заметили бы, стрелять бы начали — черт их знает…

Там, на другой половине, которая выглядела как восхитительная спальня женщины легкого поведения или гостиничный номер где-нибудь в Елабуге, сидел за столом, уставленным посудой, стаканами и снедью, капитан с Владимиром на груди, а за ним открывалась картина, которую Вера только теперь и рассмотрела как следует. В красном углу стоял киот с тремя иконами и мерцала лампадка, Правее раскинулась кровать невероятной ширины, тщательно, впрочем, заправленная. Над кроватью висел довольно хорошо исполненный маслом женский портрет в овальной раме, а ближе к окну стояла раскидистая пальма. Сквозь перестук колес прорывался голос певца, которого Вера никогда раньше не слышала:

Что вы плачете здесь, одинокая, глупая деточка,

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы…

Голос пластинки — грассирующий, надтреснутый — был так искренен, что декадентские слова вдруг задели.

Поймала внимательный взгляд — смотрел слегка исподлобья, прямой нос, широко расставленные глаза, традиционные усы — офицер выглядел мужественно и был красив, пожалуй.

— Заходите, — улыбнулся. — Печка, веселое пламя, тепло. Кто таков?

— Сто четырнадцатый, Сибирский казачий. Три дня отпуску. А вы?

— Переформирование. Заходите, не скромничайте, вместе проворнее как-то…

— Да я только до следующей станции.

— И я. Это же Омск. У вас там дела?

— Мама… Мать. Она одна. Отец погиб.

— Как так?

— Не знаю. Вот — еду. Может быть, что-то выяснится.

— Да-а, черт его, время… Ничего не поймешь. Вы понимаете?

— Понимаю. Идет борьба. Если одолеем мы — Россия останется и будет процветать. Если… они, ну, понятно, что будет.

— Понятно… Видимо — всем. Кроме меня. Отступаем, наступаем, а ведь победы не будет. Ни-ког-да.

— С чего вы берете?

— Эта сволочь неодолима.

— Ну… Сволочь — это слишком сильно. Заблудшая часть народа.

— Да будет вам… Часть… Большинство! Мы мобилизуем пленных красных — они снова переходят на красную сторону. Красные мобилизуют наших пленных — те остаются. Наши мобилизации не действенны. Их, как правило, удачны! В чем дело, хорунжий? Вот я, дурак, капитан Панчин, перед вами, и я ничего не понимаю.

— Что ж понимать… Там землю обещали, мир.

— И вы верите?

— Дело не во мне. Вот — пленные верят и уходят. Вы же сами сказали.

— Сказал… Нет, это, конечно… Но это не все. Вот была вера. Господь запрещал убивать.

— Он и запрещает.

— Нам, верующим. А не им. Они только в Ленина веруют. А он призвал к насилию, к убийству, разве не так? Ладно, хорунжий, наливай, выпьем за знакомство! Водка в кофейнике.

Вера сняла шинель, повесила оружие на крюк и вернулась к столу. Кофейник взяла двумя руками: одной держала ручку, другой придерживала крышку — всегда так делала, и сейчас все происходило на уровне рефлекса. Остановившийся взгляд капитана, усмешку, Вера не заметила.

— Ладно, — сказал капитан совершенно трезвым голосом. — Выпьем за знакомство. Позвольте рекомендоваться, — встал, наклонил голову коротким военным поклоном. — Владимир Васильевич. Фамилию вы знаете.

Вера тоже поднялась.

— Руднев Дмитрий, — назвалась именем отца, стало вдруг больно, едва удержала слезы.

— Да вы садитесь, Дмитрий, чокнемся?

Выпили, Владимир Васильевич пристально посмотрел:

— Вопрос: вы женщина?

— Вы… спятили!

— Если вы женщина и в этой форме — вы красная. Времена кавалерист-девицы Дуровой давно прошли. Вы из красной разведки?

Вера потянулась к нагану — кобура висела на стене, но Панчин перехватил руку, сорвал папаху, и волосы упали на плечи… Как это было легкомысленно — не постричь эти волосы, но ведь жалко… Такие длинные, такие роскошные…

— А врать нехорошо… — с укоризной протянул, подошел к лошадям. — Нерон, Нероша, ты только посмотри на эту красивую девушку… Она переоделась, решилась проникнуть в наш тыл, а зачем? Чтобы выведать расположение наших войск, планы наши и облегчить своим начальникам грандиозно задуманное убийство. Скольких убили — все мало. Ах, грязно как, как нехорошо.

— Ваши так же делают. Вы сдадите меня в контрразведку?

— В контрразведку? Нет. Зачем? То, что они от вас получат, — и я могу получить. А почему бы нет. Наши делают… Может быть. Судьба пойманного шпиона известна: к стенке. Но я не об этом… — Подошел вплотную. — Ты красива. А ну-ка, пойдем… — Сжав Веру в объятиях, да так, что она не могла даже пошевелиться, потащил к кровати, швырнул и, взгромоздившись сверху, начал, ярясь и теряя голову, срывать с нее одежду.

— Сволочь! — вопила Вера, извиваясь и пытаясь вырваться. — Гад! Скотина, ублюдок проклятый, вы вот это со всей Россией хотите сделать…

— Что?! — Он замер. — Со всей… Россией? — От хохота сразу скорчился и сполз на пол. — Во образ… Господи… Да ты… достойнейшая ученица твоего… Ленина… Уж поклеп… так поклеп, во все небо… — Встал. — Ты по чести можешь разговаривать? Слово-то такое еще помнишь?

— Что вам нужно… — В изнеможении Вера пыталась привести себя в порядок.

— Что