Сто дней - Патрик О'Брайан

– Все зависит от практики, – ответил Стивен.

– О, молчу, молчу, – воскликнул Джек. – Я был нем, как лебедь.

Шлюпка с "Рингла" подошла к борту. Молодой офицер почтительно принял посылку, а Джек развернул свой корабль и направился обратно к побережью при ветре на траверзе, сопровождаемый "Ринглом". Проходя мимо судов, направляющихся на Мальту, они обменялись приветствиями, – официальными со шканцев и шутливыми и даже непристойными из открытых орудийных портов. Коммодор намеревался соблюсти древнюю военно-морскую традицию и поднять сигнал, состоящий из книги, главы и стиха. "О, если бы записаны были слова мои! Если бы начертаны были они в книге"[62] – с такой цитатой когда-то на Балтике обратился к нему самому адмирал Гамбье, когда он сильно промедлил с подвозом припасов, но прежде чем он успел придумать что-нибудь подходящее, по шканцам разнесся поистине божественный запах кофе и копченой селедки.

– Мистер Роджер, – обратился он к сигнальному мичману. – не желаете ли позавтракать в моей каюте?

– О, да, сэр, с удовольствием.

– Передайте мои наилучшие пожелания мистеру Хардингу и пригласите его к нам присоединиться.

Завтрак был веселым и обильным, какими всегда были завтраки у Джека Обри, когда он оказывался где-нибудь поблизости от цивилизованного побережья; его нынешний повар, Франклин, был старым ветераном Средиземноморья, который гениально умел торговаться, используя местный лингва-франка, жестикулируя и весело повторяя все громче и громче, пока бедный иностранец (в данном случае далматинец) не понимал, что от него требуется. Копченую рыбу они, конечно, привезли с собой, но совершенно свежие яйца, масло, сливки и телячьи котлеты были с самого острова Бразза, а новый мешочек настоящего мокко – с дружественного турецкого судна, встреченного у берегов Бока-ди-Каттаро.

Хардинг служил в Адриатическом море с Хостом в 1811 году, помощником штурмана на "Активном", 38 орудий, и, поскольку теперь через кормовые окна по правому борту они могли видеть остров Лисса, он без лишних подсказок очень красочно поведал им об этом знаменитом сражении, – одном из немногих боев в истории войны, в котором участвовали сразу десять фрегатов, не считая небольших судов, – иллюстрируя передвижения эскадр корками хлеба[63].

В тот день завтрак и так был поздним, а из-за очень подробного описания боя с таким количеством кораблей, находящихся в постоянном движении, он еще больше затянулся. "Фаворит" только что сел на мель в ужасающей неразберихе, когда вошел мичман и, попросив прощения у коммодора, спросил, может ли он передать доктору Мэтьюрину, что доктор Джейкоб хотел бы с ним поговорить.

– Надеюсь, что я ненадолго, – сказал Стивен. – Я бы не хотел пропустить ни одного маневра.

– Я поступил неправильно, позвав вас? – спросил Джейкоб. – Я подумал, вам будет интересно ознакомиться с первыми результатами наших переговоров в Спалато, – При ярком солнце пламя было видно слабо, но огромный столб дыма, тянувшийся на запад-северо-запад, был очень красноречивым. – Это на верфи Бертолуччи, конечно, – сказал Джейкоб. – Там была наполовину законченная "Нереида"... Как называется судно меньше фрегата?

– Корвет.

– Да, именно так, корвет. Рабочим там не платили уже три недели... Кажется, я видел, как французские матросы пытались потушить пламя.

– Не хотели бы вы подняться вон на ту платформу с подзорной трубой?

– О, нет, что вы. Кроме того, нас ждет утренний обход, и мы уже так опоздали. Вы же не забыли о вашем ангеле-хранителе, мистере Дэниеле?

Команда с такой отличной выучкой, как на "Сюрпризе", обычно могла быстро дать несколько бортовых залпов, не понеся никаких потерь, но на этот раз, почти исключительно из-за легкомыслия и небрежного отношения к делу, в лазарете оказались три или четыре матроса, некоторые из-за ожогов тросами, полученных, когда они пытались остановить отдачу орудия, а другие с ушибами от самих лафетов. Исключением был Джон Дэниел, единственная настоящая боевая потеря: капитан Делалан, как и его противник, предпочитал, чтобы стрельба его корабля, какой бы формальной она ни была, производила много шума, и он тоже зарядил пушки деревянными дисками. Один из таких дисков, опередивший пыж, попал бедному Дэниелу в грудь, сломав ключицу и оставив огромный синий кровоподтек.

Стивен, разумеется, не забыл о нем; но позже тем же утром, когда все пациенты были перевязаны и получили необходимую помощь (а в случае Дэниела – достаточную дозу настойки опия), он был рад возможности подняться на грот-марс без обычного сопровождения, пока фрегат шел (или, скорее, полз, ловя стихающий бриз) между Саббиончелло и Меледой[64].

Верфи Пападопулоса с одной стороны и Павелича с другой уже были уничтожены: лишь небольшой дымок поднимался над мостками и почерневшими корпусами, остатками сараев для парусины и такелажа. Он пристально смотрел на южную оконечность Саббиончелло, где, согласно его списку, находилась небольшая верфь, принадлежавшая некоему Бокканегре. Но поскольку Бокканегра, сицилиец, имел тестя, довольно влиятельного среди карбонариев и их иногда очень необычных союзников, Стивен не был уверен, что его верфь тоже войдет в число жертв их замысла. Фокусируя и наводя трубу Джека, он со все возрастающим напряжением наблюдал за берегом, пока фрегат плавно двигался по спокойным водам Адриатики; какой-то отдаленной частью своего сознания он отмечал, как пробило восемь склянок, как офицеры проводили полуденное наблюдение, как боцманские дудки возвестили о начале обеда для матросов, а затем в одну склянку прозвучал ожидаемый, но все же очень приятный сигнал о том, что грог готов.

Радостные крики и стук деревянных тарелок о столы, которыми команда приветствовала его появление, все еще были слышны далеко внизу, когда взволнованный юнга в ярко-синей куртке, номинальный слуга доктора Мэтьюрина, взобрался на мачту и закричал:

– О, сэр, будьте добры... о, сэр, пожалуйста... мистер Киллик просил меня напомнить вам, что коммодор, его честь, сегодня обедает в кают-компании, а вы весь грязный. А он уже напудрил ваш лучший парик.

– Спасибо, Питер, можешь сказать ему, что передал сообщение, – сказал Стивен. Он взглянул на свои руки. – Не сказал бы, что такой уж грязный, – пробормотал он. – Но я действительно забыл об этом.

Хотя Питеру Киллик покою не давал, он еще не вернул себе даже и половины той власти, влияния или уважения, которые были у него до того, как он сломал рог, – ни в каюте, ни на