Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брэм

множество птиц, но каждый раз, когда мы радовались нашей добыче, европейцы уверяли нас, что теперь по причине сухого времени года здесь оставалось относительно мало птиц. Дождливое время, весна этих мест, вызывает, по-видимому, в здешнем мире животных совершенно иную жизнь и приносит бесчисленные стаи птиц, следующие за нею с юга. Уже и теперь мы были довольны своей добычей, и нам казалось, что охота не могла быть удачнее.

С одной из экскурсий, становившихся день ото дня все более для нас интересными, мы соединили посещение богатого турка Саид-Арха, командира — сенджек — иррегулярного конного полка, сенджеклыка. Полковник жил в Халфайе[81], большой деревне, на правом берегу Голубого Нила, на расстоянии приблизительно одной немецкой мили ниже Хартума. Г. Контарини, любезный и оригинальный староста иностранцев в Хартуме, проводил нас к нему. Мы были приняты с турецким гостеприимством и удержаны до вечера следующего дня в доме нашего доброго хозяина.

Отличная охота сократила для нас дорогу. Мы хвалились ею перед Контарини, но он сказал небрежно: «Ваша добыча плоха; пройдите три или четыре мили вверх по течению Голубого Нила, поохотьтесь там, и тогда вы согласитесь со мною». Я был тотчас же готов последовать совету Контарини и 27 января отправился из столицы с небольшим багажом и двумя слугами.

Мы ехали на ослах; благодаря тому что взлезать на седло этих животных и слезать с него очень легко мы так часто делали последнее, что за день не достигли цели нашего путешествия — маленькой кочевой деревушки, построенной в лесу. Мы провели ночь в нескольких хижинах гостеприимных суданцев. Тотчас по нашем прибытии нам приносили упругие анакарибы и большой горшок с бузой — противным напитком, похожим на пиво. На следующее утро беспрерывно продолжали путь через леса мимоз. Несмотря на очень заметную здесь засуху, мы увидели много еще не известных мне птиц; я, однако, должен был часто воздерживаться от охоты за ними, потому что тогда еще я не наловчился пробираться по лесам, обильным колючками и репейником. Довольно поздно утром мы прибыли в деревушку Бутри. Я велел разбить палатку в тени гигантской мимозы и тотчас же отправился с ружьем на плече в лес, где обитает множество животных.

Жители Бутри принадлежат к кочевому племени хассание. Это красивый народ, у которого я заметил величайшую свободу. Они носят свои длинные волосы в косах и смазывают их обильно салом и маслом. Их одежда состоит из простого платка, которым они завертывают верхнюю часть тела, из коротких штанов и сандалий. Красивые женщины попадались мне здесь реже, чем обыкновенно у хассание; зато здесь чаще встречаются голые дети и бойкие, похожие на борзых, собаки, которые при появлении чужого человека собирались вместе, чтобы отогнать его бешеным лаем. Хижины деревни стояли в густейшей тени высоких деревьев; они представляли собой возвышавшуюся над землей гладко утоптанную насыпь, покрытую циновками или тканью, сплетенной из волоса. Подле каждой хижины находился маленький двор, на котором варят пищу и делают бузу. Приготовление этого напитка требует двух дней, его здесь употребляют в излишестве и держат всегда в запасе.

Среди деревни построена обширная зериба. К вечеру она наполняется многочисленными стадами коз, которые целый день пасутся, часто без пастухов, в лесах. Каждый житель деревни имеет около шестидесяти этих животных; овцы встречаются реже. Из козьего молока взбивается масло в мехах, которые качают для этого из стороны в сторону; масло, сибона, тотчас же топится и вливается в тыквенные фляги. С ним отправляются на рынок в Хартум; заработок вполне вознаграждает понесенные затраты. Кроме ухода за стадами, единственное занятие жителей состоит в рубке дров и отправке их на хартумский рынок, где за ношу одного осла дают два или три пиастра. Жилище их постоянное; они даже завели поблизости посевы и этим существенно отличаются от многих других племен настоящих номадов.

Тридцать первого января местная лихорадка прервала мои весьма плодотворные работы. Со мной сделался сильный припадок этой болезни и ослабил меня до того, что я даже на следующие дни не мог выходить из палатки. Неизбежное следствие этой лихорадки — непреодолимое отвращение ко всякому занятию, а вынужденное безделье тотчас же становится нестерпимой мукой. Медленно ползло для меня теперь время. 2 февраля припадок повторился. Он был уже гораздо сильнее первого и тяжело озаботил меня. Если бы родные могли угадать, что я в этот памятный для себя день без врачебной помощи и без лекарств, без ухода близких людей лежу больной среди вековых лесов, под нищенской палаткой, как встревожились бы они! Меня успокаивала мысль, что они, вероятно, именно сегодня воображают меня здоровым.

Чтобы добыть лекарства, я поехал 3 февраля в Хартум. Десять часов езды верхом на тряском осле и при лихорадке! Это африканские невзгоды! Больной, чтобы достать лекарство, должен сам дотащиться до аптекаря. В дальнейшем я, конечно, при малейших путешествиях, запасался необходимейшими лекарствами; но это уже было после того, как я, проученный многими неудачами, а следовательно, и вытерпев много страданий, стал умнее. Путешественник в Африке должен много намучиться и натерпеться, прежде чем ему удастся устроиться хорошо.

Отдохнув несколько часов в Хартуме, я снова поехал в Бутри с хинином в кармане. Ночь застала меня среди леса, я проехал мимо деревушки и только в полночь добрался до нескольких хижин кочевников. Там я взял проводника и к утру попал в Бутри, ободранный и исцарапанный на тернистых дорогах. Я взял себе за правило впредь не ездить ночью без проводника.

Отпрепарировав сто тридцать птичьих шкурок, 8 февраля я вернулся с ними в Хартум. Барон рассматривал эту маленькую коллекцию и был недоволен числом чучел. Меня возмутила его неблагодарность: я трудился, даже будучи расслаблен лихорадкой. Тогда я в первый раз почувствовал, что старания коллекционера или естествоиспытателя только редко бывают признаны. Если бы наука сама не влекла к себе непреодолимо, если бы она не вознаграждала преданных ей наслаждением служить истине, высокому, я с того часу не стал бы делать ни одного наблюдения, не достал бы более ни одного животного и этим сам бы закрыл себе двери к собственному счастью, ибо я все более и более убеждаюсь теперь, что мои трудные путешествия, мои печальные испытания вознаграждены с избытком.

Предпринять вторую экскурсию в вековые леса помешала мне лихорадка; я должен был, еще прежде чем начать свои работы, вернуться в Хартум. Там мы познакомились с англичанином, м-ром Петериком (Petherik), который хотел поступить на службу к египетскому правительству в Кордофан, чтобы там заняться геологическими исследованиями. Англичанин имел