Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

в торце обеденного стола, по левую руку — Тимирева, дальше Надя, справа Пепеляев, за ним генерал, какой-то шпак и еще кто-то, вроде секретарь Пепеляева, Дебольцов не был с ним знаком.

— Ваше высокопревосходительство, — доложил, — ближайшая остановка через час.

Все напряженно молчали, Колчак встал:

— Господа, я никого не удерживаю, наш дальнейший путь весьма проблематичен, я полагаю, что те из вас…

— Это совершенно невозможно, — сурово наклонил голову генерал. — Совершенно, ваше высокопревосходительство!

Генерала поддержали неразборчивыми междометиями. И снова воцарилась тишина, только колеса стучали все громче и громче…

Секретарь наклонился к уху Пепеляева:

— У меня деликатное поручение, так сказать… Просьба.

— Поручение? — вскинулся Пепеляев. — Докладывайте.

— Вот… — Секретарь протянул бутерброд на салфетке. — Вы догадываетесь, кто столь озабочен вашим здоровьем?

— Понятия не имею. — Пепеляев запихнул салфетку за воротник и начал жадно есть. — Диэта, господа, — улыбнулся.

— Чревоугодие… — буркнул генерал. — Я по себе знаю.

— Господа, обед подадут через полчаса. Заказан на Любинском, в трактире, и это, поверьте, куда лучше клистирного ресторана!

— Здесь дамы, фи…

Надя встала и направилась к выходу, Дебольцов следом, вошли в купе — узкое, как папиросная коробка, поставленная на ребро, полки одна над другой. Было значительно тише, нежели в салоне, вероятно, из-за небольшого пространства. Дебольцов повесил шинель на изящный крюк, Надя уже усаживалась у окна — там летела белая мгла, темные пятна кустарников едва различались, и все это безрадостно накрывал протяжный гудок паровоза.

— Если позволишь — я здесь, — сказала Надя. — Так интересно смотреть в окно — все меняется, каждый миг — новая, неизведанная жизнь. Как на театре, не правда ли?

Она хотела отвлечь посторонним, ничего не значащим разговором: когда еще удастся спокойно поговорить, и, главное, предусмотреть повороты судьбы?

— Надя, — сказал, — я знаю, что нас ждет. Не хочу пугать, но мы должны приготовиться к самому худшему. Скорее всего, арест и… Ладно. Ты должна сойти на следующей станции. Тебе еще можно затеряться среди кочующих, колесящих… Ты, Бог даст, найдешь в Петербурге тетку, ты еще будешь жить, ты должна жить, понимаешь?

— Я тоже хочу сказать тебе… ты мне поклялся у алтаря. Не разлучаться до смерти. Молчи. Я сделала свой выбор. Надежда на лучшее всегда жила и живет во мне по сей миг, но я понимаю: кампания проиграна, а поражение — всегда плен, позор и смерть. Но я прошу тебя: вместе.

Что он мог ответить…

Позвали обедать, все чинно слушали «Отче наш», Надя смотрела в окно, пейзаж был однообразен, но глаз не уставал, и монотонное чтение молитвы непостижимо соединялось — по словам, по смыслу — с вечностью — там, в высоком и хмуром небе…

— Прошу садиться… — Адмирал подал пример, попросил убрать бутылку с шампанским — уж какой праздник нынче — и, тронув как бы невзначай, руку Тимиревой, грустно сказал: — Мне плохо спится под стук колес, я не люблю однообразный, четкий ритм, он утомляет. Представьте себе, друзья, под руку попался томик стихов: Александр Блок. И вот читаю: «Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо, и молча жду, тоскуя и любя…» Замечательный поэт, не правда ли?

Пепеляев перестал жевать и швырнул салфетку на тарелку:

— Как… Как вы можете, Александр Васильевич?! Это же фрондеры, и более того — враги! Я решил: войдем в Москву, и я этого, простите, вашего Блока и босяка-подпевалу большевистского — Горького — повешу на одном фонаре! «Гордо реет Буревестник», видите ли… Сволочь!

— Ну… — протянул Колчак. — Люди искусства — они не от мира сего, Виктор Николаевич, зачем же так беспощадно…

— Потому что разлагают, ваше высокопревосходительство! Вредят! Но чем одареннее они — тем и вреднее, разве не так? Черт с ними… Все паровозы — у чехов, мне только что сообщили по юзу. Но ведь чехи заткнут нас а сме причь, ферштейс ду? Арестуют и умоют руки, мерзавцы…

— Но они стремятся на родину, все нормальные люди стремятся на родину, почему это вас раздражает? — удивилась Тимирева.

— Они-то — на родину… Это на их поганом языке — семья. Я тоже хочу к семье. Все хотят! Но я ведь не продаю для этого чехов — большевикам!

Влетел и замер, покачиваясь, управляющий делами Совета министров. Взор его плыл, не задерживаясь ни на ком, щеки алели как увядающие розы, выбросил руку с бокалом:

— Господа! Мне приснился сад в подвенечном уборе, но я не понимаю: мы вдвоем в этом саду? Или, может быть, — втроем?

— Владимир Иванович… — страдающим голосом сказал генерал. — Уйдите вы отсюда Христа ради! Черт знает что!

— Оказывается, у нас неисчерпаемые запасы водки, господа? — ернически вскинулся Пепеляев. — Когда мы все съедим — станем менять водку на хлеб и картошку — на станциях всегда выносят.

— Это до войны выносили, выше высокопревосходительство… — Помощник Пепеляева обескураженно посмотрел на присутствующих. — Вы давно не путешествовали.

— Господа! — продолжал Пепеляев. — Нет ни малейшего повода сомневаться. Я разрабатываю план. Мы объединим наши усилия с Европой, которая — верьте на слово — никогда не примет большевизм!

…А поезд шел сквозь сумрак, ночь и утро, и казалось, что сверкающие стальные рельсы ведут в землю обетованную, в ту волшебную страну, где нет и никогда не было ни бурь, ни битв, ни отчаяния. Колчак стоял у окна, Тимирева — у другого, Александр Васильевич читал Блока:

— «Вечереющий сумрак, поверь, мне напомнил неясный ответ, смутно помню: отворится дверь, набежит исчезающий свет…» Аня… Ты помнишь? Ты все помнишь? И… ни о чем не жалеешь?

Подошла, нежно провела по щеке, уже появилась щетина, это было неожиданно, щекотно, отдернула ладонь и рассмеялась:

— Тебе надобно бриться два раза в день.

— Непременно. А помнишь Гельсингфорс и как я пришел к тебе?

— Я улыбалась, но это было неискренне, прости. Я так боялась: войдет Сергей и… что я скажу?

— Правду.

— Я всегда удивлялась — почему ты служишь на флоте? Ты невероятно лихой кавалерист!

— Голубка моя… — Глаза были грустны, лицо усталое, вдруг появилось много морщин. — Да… — сказал, трогая складку у губ, — да. Стареем мы… То есть — я. Ты навсегда останешься молодой. Для меня.

Лампадка раскачивалась перед иконой Богоматери, по лицу Приснодевы ползли блики, когда отсвет падал на глаза — они становились невыразимо печальными.

— Она все знает… — вдруг сказал Колчак. — Все…

* * *

Поезд мчался на восток, мелькали станции — полупустые, с выбитыми стеклами, на запасных путях стояли недвижимые эшелоны и паровозы без единого признака жизни. «Наши… — заметив интерес Дебольцова, объяснил начальник конвоя. — Там, внутри, солдаты и офицеры… Все мертвы». — «Но этого не может быть! Почему?» — «Потому