Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

что нет перевязочных материалов, лекарств, врачей… Ничего нет, полковник…» Когда поезд начал замедлять ход, увидел Колчака, тот стоял в коридоре, у окна и мрачно следил за приближающимися огнями станции.

— Правительственные структуры на грани краха… — сказал, не поворачивая головы. — Замыслы неисполнимы, страшный замах руки падает волшебно-бессильно… Вы знаете — почему погибла армия Наполеона? Толстой утверждает, что французам — вопреки их посулам и обещаниям отменить крепостное право — противостоял весь народ. Но ведь мы — русские, в чем же дело, полковник?

— Вероятно, в том, что Ленин обещает больше, нежели мы.

— Но ведь мы решили земельную проблему, торговую… Пусть мало — но зато конкретно. Большевики только обещают, но не сделают ничего!

— В России, Александр Васильевич, вовремя сказанное слово куда как сильнее любого дела, но корень нашей ошибки в другом: сколько буду жить — столько буду повторять…

— Преодолеть инерцию мышления, пройти сквозь Сциллу и Харибду и вернуть монархию… — с грустной улыбкой проговорил Колчак. — Возможно, полковник. Иногда безумцы побеждают. Но я, к сожалению, не безумец… Станция, кажется. Распорядитесь, я хочу сойти.

Поезд светил притушенными огнями, высыпал конвой, построился, потом спустился Колчак и зашагал к станции. На путях горели огромные костры, и трудно было увидеть платформу — там возвышалось нечто бесформенное, прикрытое брезентом, и оттого загадочное, тревожное.

Колчак шел первым, спешил, Дебольцов едва поспевал за ним; когда приблизились к брезенту, из-под которого — теперь хорошо было видно — торчали босые ноги бело-мраморного цвета, адмирал остановился резко, будто на стенку налетел, и снял фуражку: «Упокой, Господи…» Лицо у него состарилось сморщилось, глаза погасли — остались только два черных круга.

— Вам… не докладывали… — понял Дебольцов. Эти доклады лежали на обязанности коменданта поезда и соответствующем чиновнике при Пепеляеве. — Что ж… Нервы надобно беречь. Эти трупы на каждой станции, повсюду, на них страшно смотреть…

— Не говорите Анне Васильевне. Чехи? Виновны?

— Так точно. Эшелоны не могут двигаться, нет паровозов, это не новость, ваше высокопревосходительство, помнится, председатель Совмина говорил об этом чуть ли не в первый день.

— Я не придал значения. Я полагал, что пока еще власть принадлежит нам… мы должны войти туда… — повел головой в сторону вокзала.

— Там то же самое. Вернемся, Александр Васильевич.

— Нет, — шагнул к дверям, Дебольцов распахнул их, и…

Он не ошибся. Здесь были тяжелораненые, они лежали прямо на полу в грязных, окровавленных бинтах, некоторые уже умерли, это было видно, кто-то просил пить, один, в углу, скрючившись, мочился прямо на пол. Запах — тяжелый, непереносимый, вызывал спазм, Колчак сделал шаг и смотрел в ужасе, раненые узнавали его, постепенно стоны и говор смолкли.

— Да они же все… умрут… — поджав губы словно при начинающейся рвоте, выдавил Колчак.

Доктор — он был в шинели, на рукаве рваная грязная повязка, ощерился сумасшедше:

— Сдохнут. Все как один. Да вам-то что?

* * *

Бескрайний снежный покров уходил к горизонту; казалось, поезд стоит, потому что не в силах прорваться сквозь бессмыслицу пространства… Колчак сидел за столом, потрескивали свечи, лампада у иконы тлела едва заметно; вытянув руки на зеленом сукне, с остановившимся взглядом, адмирал произносил немыслимые, невозможные еще совсем недавно слова:

— Голос звучит днем и ночью — вы проиграли, вы проиграли, глупцы, потому что воевали по законам войны… Между тем — красных следовало выжечь беспощадно, как бубонную чуму…

Вошла Тимирева, остановилась на пороге, Дебольцов поднялся, наклонил голову. Подумал: «Адмиралу следует замолчать. Не должно нагружать любимых непереносимым отчаянием». Но Колчак продолжал:

— Полковник… Все документы — сжечь. Историю нашей гибели не будут изучать. — Перехватил страдающий взгляд Тимиревой. — Ступайте, полковник.

Когда двери закрылись, обнял, прижал к себе, словно маленького, очень любимого ребенка, нежно провел по волосам:

— Голубка моя, любовь моя… Я должен приготовить тебя… Так будет милосерднее и честнее. Ничто и никто не сможет разлучить нас, Аня. Я знаю, что после… всего твоя жизнь вряд ли сложится счастливо. Но я молю Бога, чтобы твои страдания были переносимыми, я же всегда с тобой, я даже оттуда, из вечности, буду видеть и любить тебя, потому что не было в моей странной жизни другой женщины. Ты должна это знать, — и, припав к ее руке, замер, уже догадываясь, что остались только мгновения.

Через час состоялся разговор с Пепеляевым. Прежде Колчак слышал от опытных покорителей полюса, что иногда человек под давлением непреодолимых обстоятельств становится неадекватным, видит все в розовом свете и — погибает. Вглядевшись сурово в мятое лицо Пепеляева, сказал твердо:

— Ситуация катастрофическая. Если вы, господин премьер-министр, считаете, что есть малейший реальный выход — я готов выслушать. Но только без фантазий.

— Какие фантазии, Александр Васильевич? — Глаза Пепеляева блистали, словно он нанюхался кокаина. — Я все продумал. Сейчас же, немедленно дадим юз по всей линии железной дороги, по всем подвластным вам городам: Сибирский земский собор! Ультиматум всей красной сволочи — где бы она ни находилась! Условия: немедленная сдача оружия, зачинщиков — к смертной казни, остальных — за колючую проволоку! Это выстраданный план, и я убежден, что Господь будет на нашей стороне!

Колчак мрачно молчал; худшие предположения оправдались, от этих людей толку более не станет, все кончено. Сказал, не пряча усмешки:

— Прекрасный план, Виктор Николаевич, я хотел бы остаться один. — Но Пепеляев не успел уйти, появился Дебольцов с лентой юза в руках:

— Здесь сообщается, что социалисты настаивают на вашем отречении. Они требуют также, чтобы войска были уведены в Китай.

— В этом есть какой-то видимый смысл?

— Вероятно, без армии мы все — всего лишь толпа. Они хотят, чтобы весь золотой запас был отправлен также в Китай. Получена телеграмма от министра иностранных дел Сазонова… Из Парижа.

— Из Парижа… — нервно рассмеялся Пепеляев. — «Максим», Елисейские поля, Монмартр… Сазонов — молодец!

— Мнение Сазонова совпадает.

— Конечно! — не унимался Пепеляев. — С Эйфелевой башни — виднее!

— Если вы, ваше высокопревосходительство, согласны, вас увезут из России под охраной союзников.

Колчак молчал. Пепеляев вышагивал между столом и диваном, нервно хихикая:

— Сволочи! Нас, видите ли, увезут из России! Нет уж! Я лично уеду из России сам!

— Полковник… — смотрел непримиримо, яростно. — Я не уеду. Ни сам, ни под охраной. У каждого свой крест…

* * *

Мрачными были мысли полковника Дебольцова. Конец приближался неумолимо, с фатальной неизбежностью. Утром, когда поезд остановился, — паровоз заливал воду, — решил еще раз поговорить с Верховным. Идти на заклание — это было не в характере Алексея.

Колчака застал в купе, он сидел рядом с Тимиревой, лица у обоих были отсутствующие, безразличные, видно было: смирились.