Путешествия по Азии - Николай Михайлович Пржевальский

Рыболовство — главное занятие жителей Тарима, а рыба — главный предмет продовольствия. Проводя в воде большую часть своей жизни, таримцы — и мужчины и женщины — отлично ездят на челноках. Челноки делаются из выдолбленных стволов тогрука и составляют непременную принадлежность каждого хозяйства.

Следуя вниз по Тариму, мы добрались до деревни Ахтармы, самого большого из всех таримских и лобнорских селений. Здесь простояли восемь дней. Лесная местность изобиловала птицами, а в тростнике водилось много тигров, но ни мне, ни казакам не удалось даже увидеть желанного зверя. Мы прошли 200 километров вниз по Тариму, переправились через реку и в 16 километрах выше впадения Тарима в озеро Кара-Буран увидали на правом берегу реки небольшое, квадратной формы глиняное укрепление («курган»). Отсюда мы направились не на Лобнор, а прямо на юг, в деревню Чахарлык.

Мы отдохнули неделю в Чахарлыке, оставили здесь большую часть своего багажа, и затем я с Эклоном и тремя казаками отправился 26 декабря в горы Алтын-Таг на охоту за дикими верблюдами.

Алтын-Таг начинает виднеться километров за 160 сначала узкой неясной полосой, чуть заметной на горизонте. После утомительного однообразия Тарима и пустыни кругом него путешественник с отрадой смотрит на горный кряж. С каждым переходом он делается все более и более ясным.

Опытный глаз видит издалека, что горы не маленьких размеров, и не ошибается. Когда мы пришли в деревню Чахарлык, то Алтын-Таг явился перед нами громадной стеной, которая дальше к юго-востоку высилась еще больше и выходила за пределы вечного снега.

На всем пространстве к востоку от Чахарлыка Алтын-Таг служит окраиной высокого плато к стороне более низкой Лобнорской пустыни, высокое же плато по южной стороне гор составляет, по всему вероятию, самую северную часть Тибетского нагорья.

Нам не удалось по причине глубокой зимы и недостатка времени перейти за Алтын-Таг и измерить высоту местности над уровнем моря на южной стороне этих гор, но, несомненно, там расстилается высокое плато, поднятое над уровнем моря не менее 3500–4000 метров.

В течение сорока дней мы прошли у подножия Алтын-Тага и в самых горах 530 километров, но встретили, и то случайно, одного лишь дикого верблюда, которого не удалось убить. Из других зверей добыли только хулука и самку яка.

Вообще эта экскурсия была неудачна, притом исполнена различных невзгод. На огромной высоте, в глубокую зиму, среди крайне бесплодной местности мы терпели всего больше от безводия и морозов, доходивших до 27 °C. На местах остановок рыхлая глинисто-соленая почва мигом разминалась в пыль, которая толстым слоем ложилась везде в юрте. Сами мы не умывались по целой неделе, были грязны до невозможности, наше платье было насквозь пропитано пылью, белье от грязи приняло серовато-коричневый вид. Повторялись все трудности прошлой зимней экспедиции в Северном Тибете.

Вблизи Лобнора, дальше к востоку под горами Алтын-Таг и в самых горах, лет двадцать назад дикие верблюды были обыкновенны; в настоящее время этот зверь лишь заходит в местности поблизости к Лобнору, и то в небольшом количестве. В иной год не бывает даже ни одного верблюда; в более удачное время местные охотники убивают пять-шесть экземпляров летом и осенью. Это животное, о котором сообщал еще Марко Поло, не видал пока ни один европеец.

В противоположность домашнему верблюду, с его глупостью, трусостью и апатией, его дикий собрат отличается сметливостью и превосходно развитыми внешними чувствами: чрезвычайно острым зрением, очень тонким слухом и обонянием, развитым до удивительного совершенства. Охотники уверяли нас, что по ветру верблюд может почуять человека за несколько километров.

По-видимому, такое неуклюжее животное, как верблюд, всего меньше способно лазить по горам, но с диким верблюдом дело выходит иначе: мы сами видели не один десяток раз верблюжьи следы и помет в самых тесных ущельях и на таких крутых склонах, по которым очень трудно взобраться даже охотнику.

В первых числах февраля мы пришли на Лобнор. По выходе из озера Кара-Буран Тарим снова является порядочной рекой, но скоро начинает уменьшаться в своих размерах: причина этого, с одной стороны, в многочисленных каналах, а с другой — ее давит соседняя пустыня. Она все более и более суживает площадь орошенного пространства, поглощает своим горячим дыханием каждую лишнюю каплю влаги и окончательно преграждает Тариму дальнейший путь к востоку. Борьба оканчивается: пустыня одолела реку, смерть поборола жизнь. Но перед своей кончиной бессильный уже Тарим образует разливом последних вод обширное тростниковое болото, известное с древних времен под именем озера Лобнор.

По форме это озеро, или, вернее, болото, — неправильный эллипс, сильно вытянутый от юго-запада к северо-востоку. Наибольшая длина в этом направлении 90–100 километров, ширина не превосходит 20 километров. Мне самому удалось исследовать только южный и западный берега озера и пробраться в лодке по Тариму до половины длины всего озера. Дальше нельзя было ехать по мелководному и густому тростнику.

По рассказам туземцев, это озеро лет тридцать тому назад было глубже и гораздо чище, а потом Тарим начал приносить меньше воды, озеро стало мелеть, а тростник — размножаться. Так продолжалось лет двадцать, но теперь уже шестой год, как вода в Тариме снова прибывает и, не имея возможности поместиться в прежней, теперь заросшей тростником рамке озера, заливает его берега.

Таким образом очень недавно появилась полоса чистой воды, протянувшаяся вдоль всего южного берега озера. Вода везде светлая и пресная; солоновата она только у самых берегов, где расстилаются солонцы, лишенные всякой растительности. За солончаками, по крайней мере на южном, обследованном мною берегу, идет также параллельно берегу озера узкая полоса, поросшая тамариском, а за нею идет равнина, покрытая галькой. Эта равнина, вероятно, была в давно минувшие времена окраиной самого озера, которое тогда заливало своими водами все теперешние солончаковые места по берегам.

Зимой животная жизнь здесь делается крайне бедной; зато весной, особенно ранней, Лобнор в буквальном смысле кишит водяными птицами. Действительно, озеро, помещенное среди дикой безводной пустыни, как раз на перепутье от юга к северу, служит великой станцией, особенно для водяных и голенастых птиц. Если бы не существовало таримской системы, то пути пролета в Средней Азии были бы, несомненно, другие. Тогда для птиц не находилось бы места на полпути от Индии до Сибири, а в один мах пернатые странники не могли бы перенестись от Гималаев за Тянь-Шань.

Плывя вниз по Тариму, узкому и извилистому, по берегам, обросшим огромными тростниками,