Путешествия по Азии - Николай Михайлович Пржевальский

У нас, как и в караванах туземцев, они состояли из трех главных предметов: баранов, кирпичного чая и дзамбы, то есть поджаренной ячменной или пшеничной муки. Сверх того, взяли 110 килограммов сахару, 15 килограммов сухих прессованных овощей, по ящику коньяку и хересу и два ведра спирта для коллекций.

Наша кухонная посуда состояла из большой медной чаши, в которой варились суп и чай, медного котелка, двух небольших, также медных чайников, кастрюли, сковороды, железной миски и двух железных ведер для черпания воды. Запас последней летом мы всегда возили в двух плоских деревянных бочонках, вмещавших по девять ведер.

У каждого из нас была деревянная чашка, в которую попеременно наливали то суп, то чай. Складные ножи служили для разрезывания мяса, а пальцы рук заменяли вилки. Ложки имелись вначале, но потом поломались и растерялись и были заменены самодельными деревянными лопаточками.

Один из казаков назначался поочередно на месяц поваром — умение готовить в расчет не принималось, тем более что наш обед и ужин всегда состояли из одного и того же бараньего супа с приложением жареной или вареной дичины, если ее удавалось добыть на охоте. Продовольствовались мы вместе с казаками из общей чаши, одной и той же пищей.

На случай заболевания была взята небольшая аптека. Но так как никто из нас не знал медицины, то в дороге мы не прибегали ни к каким другим средствам, кроме хины и желудочных капель, да притом и не заболевали серьезно.

Боевое и охотничье снаряжение экспедиции было вполне удовлетворительное. Каждый из нас имел винтовку Бердана за плечами и два револьвера Смита и Бессона у седла; за поясом — штык к винтовке и два небольших патронташа с двадцатью патронами в каждом. Охотничьих ружей имелось семь. К ним было взято 50 килограммов пороха и 200 килограммов дроби.

Для научных работ имелись: два хронометра, небольшой универсальный инструмент для определения географических широт, барометр с запасными трубками и ртутью, три буссоли[17] несколько компасов, шесть термометров Цельсия, гипсометр[18] и психрометр[19].

Сверх того, сделаны запасы материалов для препарировки зверей и птиц. Для сбора рыб и пресмыкающихся были уложены в особый ящик с гнездами стеклянные квадратные банки с притертыми пробками, наливались они спиртом. Впоследствии его заменяли китайской водкой. Для гербария запасено полторы тысячи листов пропускной бумаги; ее, впрочем, не хватило на два летних сбора, и пришлось добавить весьма плохой китайской бумаги.

Во время самого пути мы, как и казаки, носили ситцевое белье, летом — парусиновые блузы и панталоны, зимой — панталоны суконные или теплые, из бараньего меха, и полушубки. Обувью служили охотничьи сапоги. Постелью всем нам служили войлоки, постилавшиеся на землю; в изголовьях клались кожаные подушки. Летом покрывались байковыми одеялами, зимой — теплыми одеялами из бараньих шкур.

Наше походное жилище — две парусинные, монгольского образца палатки. Впоследствии зимой в Тибете одна из таких палаток была заменена войлочной юртой.

Наконец, чтобы довершить перечисление нашего экспедиционного багажа, скажу, что в нем находилось еще 160 килограммов серебра, купленного в Семипалатинске, в больших и маленьких слитках. Серебро это, принимаемое на вес, заменяет собою ценную монету на всем обширном пространстве Китайской империи.

Как ни старались мы ограничиться в своих запасах только самым необходимым, и притом в умеренном количестве, все-таки наш багаж с укупоркой весил более 3 тонн. Все это было распределено на сорок шесть вьюков; ими предполагалось завьючить двадцать три верблюда.

Ни на каких других животных, кроме верблюдов, нельзя пройти по местностям, которые иногда представляют на протяжении сотен километров бесплодную пустыню. В этой пустыне, на своей родине, верблюд действительно представляет собою для путешественника самую надежную движущую силу, пожалуй, даже более удобную, чем сила любой машины. Для машины необходимы вода и топливо, не говоря уже о других приспособлениях, верблюд же разыщет себе корм в самой бесплодной местности и обойдется без воды в течение нескольких суток.

Нашему выступлению в путь мешала поздняя весна. До половины марта не показывалось даже проталин. Наконец потеплело, снег быстро начал таять, и мы могли двинуться в путь. Он был избран мимо озера Улюнгур через город Булун-Тохой и вверх по реке Урунгу, а отсюда прямо на города Баркуль и Хами. Этим мы выгадывали себе несколько сот километров движения вдоль реки и проходили по неизвестной местности между Алтаем и Тянь-Шанем.

Проводником на первое время взят был нами киргиз Мирзаш Алдиааров. Мирзаш отлично знал прилегающую к нашей границе западную часть Джунгарии, где много лет занимался барантою, то есть воровством лошадей. Как известно, подобный промысел нисколько не презирается у киргизов; наоборот, искусный барантач считается удальцом, заслуживающим удивления и похвалы. Мирзаш своими подвигами снискал себе даже почетное прозвище батырь, то есть богатырь. Этот богатырь сам сознавался нам, что в продолжение своей жизни (ему тогда было пятьдесят три года) украл более тысячи лошадей; неоднократно бывал в самом трудном положении, но обыкновенно выпутывался из беды. Впрочем, большой шрам на лбу, нанесенный топором хозяина украденной лошади, ясно свидетельствовал, что не всегда благополучно проходили нашему герою его воровские похождения. Как проводник, Мирзаш был очень полезен; только необходимо было держать его, как говорится, в ежовых рукавицах.

На восходе солнца 21 марта караван наш был готов к выступлению. Длинной вереницей вытянулись завьюченные верблюды, привязанные один к другому и разделенные для удобства движения на три эшелона. Казаки восседали также на верблюдах. Остальные члены экспедиции ехали верхом на лошадях. Каждый эшелон сопровождали два казака, один из них вел передового верблюда, а другой подгонял самого заднего. Впереди всего каравана ехал я с Эклоном, проводником и иногда одним из казаков. Роборовский следовал в арьергарде, где также находились переводчик Абдул Юсупов, препаратор Коломейцев и остальные казаки. Здесь же, под присмотром казака, то шагом, то рысью, не забывая о покормке, двигалось небольшое стадо баранов, предназначенных для еды.

Наконец, волонтерами (добровольцами) из Зайсана с нами отправились несколько собак.

Выстроившись по дороге, караван остановился.

Я объехал его и велел двигаться.

Итак, мне опять пришлось идти в глубь азиатских пустынь! Опять передо мною раскрывался совершенно иной мир, ни в чем не похожий на нашу Европу. Да, природа Центральной Азии действительно иная! Оригинальная и дикая, она почти везде является враждебною для цивилизованной жизни. Но кочевник свободно обитает в этих местах и не страшится пустыни; наоборот, она его кормилица и защитница. И, по всему