Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

четыре стороны. «Сюда, пожалуйста». — Горничная пошла первой и распахнула центральную дверь: «Василий Васильевич, к вам-с…» — и, аккуратно подтянув створки друг к другу, исчезла за матовым стеклом.

Василий Васильевич — он стоял у окна, на контражуре, лица невозможно рассмотреть — шагнул навстречу, раскинув руки будто для объятий: «Прошу, полковник, сударыня, не угодно ли сюда, здесь нам будет вполне удобно». Сели в кресла, снова появилась горничная с подносом и кофейным прибором, мгновенно разлила по чашкам, ушла. Только теперь смог Алексей рассмотреть гостеприимного хозяина. Рост его был очевидно выше среднего, плечи узкие, лысоват, близко поставленные глаза смотрели внимательно и чуть-чуть делано-дружелюбно. Главным в этом человеке был все же костюм — высочайшего качества материя и сшит превосходным портным: когда поднимал правую или левую руку, чтобы поставить чашку или взять сахарницу, — плечи, лацканы на пиджаке оставались на месте — первый признак качества. Вначале шел общий разговор — о погоде, которая в этих местах отвратительна всегда, о магазинах — жест в сторону дамских настроений Нади, наконец Дебольцов не выдержал: «Вообще-то у нас когда-то принято было рекомендоваться…» — представился, улыбнулся Наде, представил и ее.

— Василий Васильевич — улыбнулся хозяин. — Это пока все. Но о сути предлагаемой вам работы мы поговорим серьезно. Вас рекомендовал Анатолий Николаевич Пепеляев.

— Мы были мало знакомы с генералом. Он погиб, кажется?

— Это не имеет значения, — странно ответил Василий Васильевич, — важно другое: вы для нас, как и ваша супруга, — наклонил голову, улыбнулся, — люди абсолютно надежные.

И начал рассказывать. Представляет здесь, в Харбине, РОВС; ставка на Радзиевского[90] и прочих подражателей Гитлеру — бесперспективна. То же самое можно сказать о евразийцах и младороссах. Очевидные социалистические тенденции в этих офицерских движениях, их избранная малочисленность — всего лишь игра в ничто. Между тем только нечто (улыбнулся скова) есть определяющее и в этом мире, и в другом, невидимом. Поэтому ставка всех русских эмигрантов, особенно — изгнанных с родной земли с оружием в руках — только на Российский общевоинский союз. Оружие, деньги, поддержка со стороны мыслящих западных структур и, самое главное, — бесконечно преданные делу люди.

— Мы предлагаем вам, полковник, и вашей супруге очень серьезное дело… Вы далеки от действующей эмиграции. Это важно, потому что у резидентур советской разведки эти господа наперечет. Вы безупречны: происхождением, доблестным участием в движении в славные времена его вооруженного противостояния красным. Наконец, вы вполне способны принять новый облик с новыми документами — Надежде Дмитриевне придется вспомнить свою юность и агитационную работу в Нижнетагильском заводском округе.

— И это знаете… — нахмурилась Надя.

— И это, — кивнул. — Вам не надобно обижаться. То, что вам предстоит, настолько серьезно и опасно — не скрою, что идти в работу вы должны с открытыми — как и мы, впрочем, — глазами.

— Может быть, соблаговолите посвятить в конкретику? — Дебольцову было трудно выйти из состояния анабиоза, вновь поверить во что-то.

— Разумеется. Но прежде — если вам не требуется время на раздумье — вступите с нами в официальные… — рассмеялся, — глубоко законспирированные отношения.

— Подписка и все такое? — догадался Дебольцов.

— Верно. Так что же?

Поймал взгляд Нади, красноречивый настойчивый… «Кому мы нужны здесь, подумай? Еще год, еще пять — и что? Это хоть работа — не слишком салонная, чистая, но зато денежная. Без лицемерия, идиотских «принципов» и тоски по Чехову. Соглашайся. Там видно будет…»

Василий Васильевич диктовал:

— Я, такой-то и такой-то — вы каждый от себя, естественно, настоящим обязуюсь перед Родиной… Это, пожалуйста, с большой буквы, так… Хранить вверенную… Нет. Лучше доверенную мне тайну, выполнять все указания и приказы беспрекословно и, если понадобится, — пожертвовать своей жизнью в интересах порученного дела. Подпись, число. Город указывать не надобно…

Пока писали — наблюдал: Надежда Дмитриевна вела пером медленно, старательно, наклонив голову набок и даже высунув кончик языка от избытка усердия. Дебольцов — напротив — писал быстро, бисерным, сваленным вправо почерком — видимо, мгновенно вспомнил привычную некогда канцелярщину.

— Теперь о сути дела и деталях. Мы не указали в подписках, но я думаю, вы знаете: ни отказа, ни предлогов каких-то быть не может. Мы беремся вас защищать и охранять при условии строжайшего соблюдения конспирации. Измена карается смертью, обязан об этом сказать.

— Понятно… — кивнула Надя. — Нас не пугает.

— Я должен предъявить свои полномочия… — достал из ящика письменного стола плотный листок со штампом в правом верхнем углу: «Главнокомандующий Русской армией и Глава Российского Обще-Воинского союза. Белград, 25 января 1925 года». И текст: «Настоящим удостоверяется, что генерал-майор Коммель Владимир Иванович лично мне известен и наделен полномочиями для борьбы с узурпатором. Все подлежащие чины армии и Союза обязаны беспрекословно выполнять распоряжения подателя сего. Генерал Врангель».

— Слушаюсь, — наклонил голову Алексей. Господи, неужели все вернулось? Пусть и без огласки — да ведь и раньше особой-то огласки не было. — Что мы должны делать?

— Вот ваши новые документы. Отныне вы — супруги Кузьмины, Леонид Петрович и Марфа Сергеевна. Родом вы из Смоленской губернии — впрочем, легенда позже. Сейчас освойтесь с новыми именами. Ваша квартира на Пристани[91], оплачена за год вперед. Завтра явитесь в управление дороги[92], вас там ждут. Тех, кто вас сюда направил — не искать. Мы найдем вас сами. Переезжайте сегодня же, — и протянул машинописный адрес.

Перебрались в тот же вечер, квартира оказалась двухкомнатная, с мебелью и славным видом из окна на реку Сунгари. Алексей и остался у этого окна до полной темноты; чай пить отказался, лег и отвернулся к стене. Надя прислушивалась к неровному дыханию, поняла: не спит. Спросила участливо:

— Что мучаешься? Вроде бы все хорошо теперь?

— Ты так думаешь? — поднялся рывком и, кажется, очень обрадовался, что можно поделиться сомнениями. — Ты догадываешься, что нам предстоит делать?

— Конечно. Шпионская работа против Советов.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Алексей, что происходит? Что за истеричный тон, страх, наконец? Тебя никто не тянул за язык. Мог бы отказаться.

— И влачить жалкое существование до конца дней? Ты не понимаешь, о чем говоришь!

— Ну почему такое уж «жалкое»? Твои друзья давно уже владеют таксомоторными парками, магазинами, даже фабрикант один есть. Бывший унтер-офицер Степкин торгует обувью, я учу его дочь Ирочку сольфеджио. — Взглянула, и стало не по себе. Лицо у мужа сделалось белым, сразу пошел пятнами, хватал ртом воздух — было такое впечатление, сейчас умрет. Испугалась: — Алешечка, милый, бог с тобою, я просто дура, ты не знал? Ну вот, теперь будешь знать, не сердись, прошу тебя!

Милая, добрая Надя…