Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Бабин — прежде коренастый, лысоватый, со щегольски закрученными усиками, теперь был лыс почти совсем, только волосы над ушами остались — как лунь белы, глаза выцвели и стали похожи на воду в стакане. Заметив горестный взгляд Дебольцова, ротмистр улыбчиво развел руками: «Стареем мы, и я уж не могу… Что, полковник, пять лет — это вам не комар чихнул. Я смотрю — вы в форме странной? Служите? Где?» — «КВЖД, Петр Иванович. Мы с Надеждой Дмитриевной теперь проводники в пассажирских поездах. Чайку не угодно ли? Может-с, сухариков? Опять же нынче морошка хорошая, к чаю. Или не угодно — вот-с бутоньерки, свежие-с, с осетровой-с икрой-с».

Бабин смотрел на супругов молча, только глаза спрятались под бровями и потемнели. Сел, вытащил портсигар: «Не угодно ли?» — и закурил, нервно пуская кольца к потолку.

— А помните… — к потолку устремилось сразу пять колец, — как в Мойке — у кирхи, большевики человека утопили? Живьем… Что я вам тогда сказал?

— Господи… Да… Странно… Вы сказали… что в изгнании…

— Что же вы так испуганно, Алексей Александрович? Что в изгнании, от любимой жены, родятся у вас дети. А что, Надежда Дмитриевна, вас ведь тогда и в помине — в поле нашего с полковником зрения — не было…

— Да, да… — посмотрел на жену. — Не было… Ведун вы… Вы меня тогда поразили, потрясли просто. Надюша, может быть — чайку? — Когда Надя ушла на кухню, спросил тихо: — Ну? А вы? Что? Где?

— А нигде… — улыбнулся Бабин. — Пустое место. Вот сюда приехал.

— Откуда же, если не секрет?

— Какой секрет… Из Европы кружным путем по воде. А теперь — из Шанхая. Славный, доложу вам, город, приморский, напоминает наши — то ли Ялту, то ли Сочи… осенью пусто и пляжи хороши: никого. И так далеко видно… Вот что, полковник… Чай пить я не могу, вы уж извинитесь перед милейшей Надеждой Дмитриевной — а вот проводить меня до извозчика — буду признателен…

…На улице Бабин сказал, оглянувшись:

— Я когда к вам шел — тип ко мне приклеился, до дверей проводил. У вас, полковник, никаких ощущений не было?

— Вроде бы нет… — засомневался Дебольцов. — Вы в комнате говорить не стали. Опасаетесь прослушивания?

— Да вот, после типа-то… Алексей Александрович, а что вас на дорогу-то потянуло? Все забыли? Все Советам простили?

— Никогда. Петр Иванович, мы с вами много соли съели… Допустим, я был против вашего братания с полковником Груниным, ну да это дело прошлое и, стало быть, — пустое. Я к тому, что верил и верю вам безоговорочно. Так вот: потому и пошел на дорогу, что ничего не забыл, никому не простил. Так-то вот.

— Хорошо. Но паспорт? Ваш? Надежды Дмитриевны? Они там не лыком шиты… — Незаметно Бабин забрал инициативу, Дебольцов отвечал, как будто это само собой разумелось. Видимо, здесь сказывалось долгое отсутствие близких людей, нахлынувшие вдруг воспоминания.

— У нас теперь другие имена, — сказал Дебольцов.

Бабин кивнул:

— Вот и извозчик. Если позволите — я загляну на днях. А кто — если, конечно, решитесь открыть — ваш, так сказать, благодетель?

— Он предъявил поручение Врангеля.

— На чье имя?

— Генерал-майор Коммель Владимир Иванович.

— Я загляну, это очень важно. — Бабин уже поправлял, усаживаясь, складку на брюках.

— Мы рады будем. Правда, неделю-другую нас не найдете — рейс.

— Это ничего, — улыбнулся Бабин. — Как раз удобно. До свидания, полковник.

— А я не спросил — вы-то — серьезно в деле?

— Весьма! — Снял шляпу, помахал. — Ждите! И будьте осторожны!

Извозчик натянул вожжи, набирая ход.

* * *

…На соседней улице Бабин велел остановиться, расплатился и свернул в ближайший проходной двор. Потом в следующий — профессиональное чувство свидетельствовало: опасность. Она рядом, близко. Оглянувшись, приготовил браунинг, проверил: патрон в патроннике, предохранитель спущен. Но выстрелить не пришлось: когда проходил мимо парадного — дом трехэтажный, с ризолитом, решеткой, зеркальные стекла в окнах, это успел заметить в последний момент — выскочили трое, прижали к лицу тряпку с эфиром, двое других подхватили под руки и сунули в мгновенно подъехавший автомобиль…

Очнулся Бабин в большой, совершенно пустой комнате. Два окна прикрыты тяжелыми шторами. Лампочка под потолком — свечей триста. Рядом с креслом, к которому привязан ремнями (зубоврачебное, понял сразу), столик со стандартным набором инструментов: щипцы, крючки, пинцеты — все в эмалированной ванночке. Двери открылись, вошел человек среднего роста, клеенчатый передник, белая врачебная шапочка, лица не видно: встал так, что лампа оказалась за спиной — не лицо, пятно…

— У меня зубы в полном порядке, — сказал Бабин.

— Это все говорят… — Сел, закинул ногу за ногу, теперь лицо можно было рассмотреть: узкое, длинное, глаза близко посаженные, усы. — Между тем — стоит только тронуть — и адская боль. Дентин, как правило, у большинства пациентов запущен, кричат страшно… Позвольте взглянуть?

Бабин открыл рот.

— Меня зовут Петр Петрович, — улыбнулся, зубы смотрелись хорошо: белые, ровные, все как на подбор. Взял зеркальце, прошелся, сощурившись: — Ну вот: снизу, слева третий, справа — второй. Удалять. Удалять-удалять-удалять!

— А ведь не болят, — улыбнулся Бабин. — Вы преследуете какую-то цель, Петр Петрович? Кстати: мы почти тезки. Я — Петр Иванович.

«Дантист» бросил со стуком зеркальце в ванночку, протер руки ваткой со спиртом — плеснул из бутылочки:

— Догадываетесь, где вы?

— Ни малейшего представления. Где?

— Это и в самом деле зубоврачебный кабинет. Наша конспиративная квартира.

— Наша?

— А вы профессионал… — встал, прошелся. — Ну, это даже и хорошо. Быстрее сойдемся.

— А это смотря в чем. — Бабин тихо рассмеялся: — Сойдемся, говорите… Трудно будет. Вы поймите, Петр Петрович, чтобы сойтиться — надобно другого человека понять. А мы сколько разговариваем — все вокруг да около. Уж тогда развяжите — у меня рука затекла.

— У вас нет документов. Кто вы?

— А вы?

— Зачем вы посетили Кузьминых?

— Если вы говорите о служащих КВЖД — то фамилии их я не знаю, они сказали, что квартира у них служебная, я ведь зашел комнату снять.

— Мы их спросим.

— Они подтвердят. Если у вас больше нет вопросов — я попросил бы меня развязать и отпустить.

Петр Петрович подошел к дверям, нажал кнопку звонка. Вошли двое. Их вид не обещал ничего хорошего: глаза в одну точку, руки скрещены на груди, стрижены под бокс, да еще блатные челки на бок лба — истуканы.

— Стены толстые, окна тройные, на улице ничего слышно не будет, — тихо произнес Петр Петрович. — Вам сейчас начнут