На носу Средневековья. Книги, пуговицы и другие символы эпохи, изменившей мир - Кьяра Фругони

попутно, что антисемитизм – явление, процветавшее в Средние века, в годы сразу после Первого крестового похода. Иконографическое новшество – удар копьем по Синагоге (аллегорической фигуре, изображавшей весь еврейский народ и противопоставляющейся Церкви) мистическим Агнцем – возникло одновременно с началом многочисленных трагически закончившихся процессов против евреев, обвиненных в осквернении гостии: на этой миниатюре начала XIII века Синагога с вуалью, закрывающей глаза, чтобы не признать Мессию, пронзает древком уже разорванного знамени (символа поверженного величия) Агнца в центре креста; Церковь собирает в чашу Божественную кровь, а в другой руке держит важный символ – модель священного здания[52].

Джованни ди Паоло. Святой Иероним является Блаженному Августину, начало XV века. Берлин, Государственный музей

Очень часто евреев обвиняли в ростовщичестве. На картине фламандской школы начала XVI века еврей с традиционным крючковатым носом, озабоченный тем, чтобы посчитать все деньги, разбросанные по столу, фамильярно кладет руку на плечо торговца, который собирается писать на поверхности, заваленной закладными. Последний хоть и не еврей, однако, будучи товарищем ростовщика, должен иметь внешнюю отрицательную черту. Подобную роль выполняют очки в черной оправе – инструмент, который помогает лучше исполнять считающееся предосудительным занятие.

Франко Саккетти оплакивает упадок рыцарства, потому что теперь к рыцарям принадлежат люди низкого сословия:

Они такие плуты,

каких поискать,

хитры

и востры

между прощелыгами

в очках и с книгами,

с большими зеркалами

и перьями за ушами,

иссушенными сердцами,

всё покупают и продают.

Отнимают и в долг дают,

хватают и достают,

свой процент забирают,

кто ворует и угрожает,

и никого не волнует

вдова и потомство ее[53].

«Искусство изготовлять очки», которое так воодушевляло доминиканца Джордано да Пиза, поскольку позволяло лучше работать со священными текстами и составлять нравоучительные проповеди, теперь помогало закреплять на бумаге чьи-то долги и незаконные доходы; из инструмента Церкви оно превратилось в оружие торговцев: как бы то ни было, это было исключительно мужское занятие.

Одним из исключений стало позднее изображение святой Одилии Эльзасской (660 – около 720): ученая настоятельница монастыря, родившаяся слепой, вновь обрела зрение после крещения, и ее стали считать покровительницей очков. На панно, нарисованном в 1485–1490 годах художником при дворе императора Максимилиана I Людвигом Конрайтером, Одилия сопровождает процессию святых, среди которых выделяются святая Урсула, святая Анна, Мадонна и Младенец Иисус. Одилия склонила лицо к раскрытой книге, на которой лежат очки: художник даже изобразил для вящей реалистичности строку бо́льшего размера, как будто она видна через увеличительное стекло[54].

С течением времени женщины с удовольствием овладевают искусством ношения очков, сделав их инструментом интриг и соблазнения, поместив во флакон с духами или среди планок веера[55]; но мы уже перенеслись во времена Людовика XVI, а рамки нашего исследования предписывают нам рассматривать этих приятных дам лишь издалека.

Прежде чем стать исключительно элегантным аксессуаром, очки претерпели некоторые изменения, чтобы их использование стало более практичным: носить их на носу или в руке на особой рукоятке было не очень удобно. Савонарола и святой Бернардин использовали «шапочку» для очков со специальным крючком, чтобы их можно было прикрепить: очки и шапочка сиенского проповедника стали настолько неотъемлемой частью его одежды, что, можно сказать, превратились в ценную реликвию[56]. Большим шагом вперед в области функциональности стало появление дужек, которые сначала стягивались к вискам, а затем заводились за уши[57]: даже если первые сохранившиеся экземпляры относятся к середине XVIII века, уже в «Поклонении волхвов» Питера Брейгеля Старшего 1564 года есть ценные свидетельства: на правой стороне картины появляется неуклюжий персонаж в очках, которые сидят на носу благодаря боковой завязке, то ли ленте, то ли дужке.

Комната ученого и окружение

Джордано да Пиза, наш ключевой источник по истории изобретения очков, отличался большой наблюдательностью, так что, описывая устройство Ноева ковчега, зафиксировал другое средневековое изобретение – оконные стекла (хотя некоторые редкие упоминания возникали еще в эпоху Древнего Рима).

Видно, что этот ковчег был полностью закрытым; однако же назывался ковчегом, а не кораблем, потому что корабль открыт сверху, а у него была крыша, которая закрывала его. Двери внизу тоже были закрыты, как и окно наверху, но это окно было стеклянным, что помогало сдерживать воды и пропускать свет[58].

В культовых постройках стекла использовались уже давно, в особенности цветные: еще в конце X века Гозберт, аббат монастыря в Тегернзе в Баварии, написал полное признательности письмо одному из высокопоставленных дарителей, благодаря которому мрак и холод отступили от нефа церкви:

Доныне окна нашей церкви были закрыты только старыми холстами; благодаря вам впервые солнце золотыми лучами освещает пол нашей базилики, проникая сквозь стекла, окрашенные в разные цвета. Неиссякаемая радость наполняет сердце тех, кто может любоваться невероятной новизной этого неповторимого творения[59].

Мы знаем также и гордости Сугерия, аббата монастыря Сен-Дени с 1121 по 1151 год, который хотел отметить перестройку церкви аббатства (сегодня она на окраине Парижа), совершенной по его задумке: «Был год 1144 от Рождества Христова, когда была освящена церковь. Новая часть апсиды сейчас соединяется с передней, и базилика сияет, потому что центральная часть возвращает свет. Действительно, блестит все то, что гармонично соединено при свете, и сверкает целое здание, охваченное новым сиянием»[60]. Самой передовой частью стал коридор вокруг апсиды, благодаря которому «вся церковь освещена чудесным и постоянным светом прозрачнейших витражей»[61].

Он сам был изображен на одном из по счастью сохранившихся витражей, в его руке, в свою очередь, тоже находился витраж с древом Иессеевым. Ветвь, произрастающая из чресл Иессея, в средневековой экзегезе трактовалась как пророчество воплощения Христа (строки из Исайи 11: 1–2 и 7: 14): на изображениях из уснувшего пророка вырастает величественное дерево, на ветвях которого занимают место предки Марии и Христа. Речь идет о генеалогическом дереве особого типа (хотя бы из-за щекотливой истории Иосифа Обручника), которое тем не менее обнаруживает признанную всеми важность возвращения к прародителю[62].

Питер Брейгель Старший. Поклонение волхвов, 1564. Лондон, Национальная галерея

Даже отображение «тени предков»[63] стало средневековым новшеством: успех генеалогического дерева возрос вместе с необходимостью для дворянского сословия, которое начиная с XII века стало наследственным, подтверждать линию родства посредством упорядоченного разветвления поколений.

С конца XIV и начала XV века стекла появляются также в городских зданиях, сначала во дворцах, затем в зажиточных домах (в деревнях стеклянные теплицы, выходящие на юг, защищали цветы от холода)