На носу Средневековья. Книги, пуговицы и другие символы эпохи, изменившей мир - Кьяра Фругони

href="ch2-64.xhtml#id237">[64]. Впервые в домах стало возможным увидеть что-то помимо оконной рамы, до этого закрытой деревянной ставней или просмоленной парусиной. Стекло было хоть и не такое прозрачное, как современное, однако перебрасывало мост во внешний мир, продлевая время и удовольствие от работы при естественном освещении внутри дома, где не так холодно.

Рассмотрим комнату Жана Миело, переписчика и переводчика герцога Бургундского Филиппа Доброго (1419–1467), в его спальне-мастерской[65]. Тепло потрескивающего огня сохраняется стеклами, позолоченные лучи солнца проходят сквозь них и наполняют пространство. Чтобы было теплее, Жан Миело надел тяжелое одеяние, подбитое мехом, под ноги подложил плетеную подстилку, а на голову натянул шерстяную шапку. Окруженный рукописями, он сосредоточенно работает пером и скребком: на лежащем на переносном пюпитре экземпляре, который он переписывает, находится кусок свинца, удерживающий страницу раскрытой и неподвижной, а на листе, который Жан Миело должен разлиновать, расположилась лупа.

Оконные стекла – не единственное новшество, которое можно отметить в этой комнате, полной средневековых изобретений. Начнем с камина, неизвестного римлянам, хотя они усовершенствовали систему общественного отопления: в термах под полом были проложены трубы с горячей водой, однако в домах в маленьких и темных комнатах римляне довольствовались жаровнями.

Древо Иессеево, цветной витраж, Шартрский собор. © WikimediaCommons / CCT Digital / CC BY-SA 4.0

Потрескивание дров в красивом камине какого-нибудь богатого владения – образ, характерный для времени начиная с XIII века; с XIV века он стал появляться в домах достаточно зажиточных людей; однако не в бедных жилищах крестьян, обреченных на тепло вместе с дымом. Дымоход, помимо вывода дыма, также предотвращал возможные пожары. Кухня находилась непосредственно под крышей из-за того, что средневековые дома строили из дерева; посочувствуем бедным женщинам, которым приходилось взбираться по лестницам, чтобы принести поленья и связки хвороста, воду и еду! Но даже и мужчинам, прежде чем найти кого-нибудь, кто их выслушает, приходилось немало потрудиться. Как это случилось с главным героем новеллы Франко Саккетти Феррантино дельи Ардженти, застигнутым врасплох дождем:

…Он принялся ходить по чужим домам, заглядывая из двери в дверь, подымаясь по лестницам и приставая с расспросами, нет ли где-нибудь огня, чтобы обсушиться. Переходя таким образом из дома в дом, он очутился случайно перед дверью дома, войдя в который и поднявшись по лестнице, он оказался в кухне, где был разведен большой огонь; на нем стояло два полных горшка, над ними – вертел с каплунами и куропатками, а подле огня – служанка, очень красивая и молодая, которая поворачивала вертел с жарким[66][67].

Феррантино очень повезло, что он встретил молоденькую девушку; гораздо чаще кухонными весталками были, наоборот, пожилые женщины, которым стоило утратить былую красоту, как их немедленно ссылали «смотреть на пепел вокруг очага» и «рассказывать сказки кошке и пересчитывать кастрюли и тарелки»[68].

Кошка – это тоже животное Средних веков, в том смысле, что, хотя ее знали и она иногда появлялась на античных изображениях, широко распространенной на Западе она стала только в раннее Средневековье. В отношении ее использовали (наравне с лошадью, к которой мы еще вернемся) два речевых регистра: один – для образованных, musio, используемый клириками, пишущими на латыни[69], но встречающийся редко. Второй регистр – народный: от cattus, упоминавшийся в V веке, получил распространение термин gatto, одновременно указывая на позднее распространение этого животного, поскольку именно последнее слово вытеснило все прочие аналоги. Успех кошек и внимание их хозяев должны были возрасти, вероятно, в XI веке, когда на Западе появились опасные черные крысы, на которых коты не боялись нападать, и когда в то же время крестоносцы начали привозить из Святой земли особей невероятной красоты, например тигровых (soriani) (из Сирии, называемой в Средние века Sorìa)[70].

Жан Миело за работой, миниатюра, около 1450

В то время как собака, изгнанная из дома, редко жила внутри домашних стен, для кота, преследующего крысу, двери открывались широко, и его допускали повсюду: даже, к его очевидному удовольствию, туда, где принимали пищу. Художник Стефано д’Антонио ди Ванни находил естественным присутствие во время драмы Тайной вечери нескольких котов, привлеченных добротными кусками пищи, разбросанными по полу. Все апостолы скромно сидят, только Иоанн почти уронил голову на стол и выглядит спящим, склонившись на грудь Христа. Источником этого неправильного иконографического толкования были стихи из Евангелия от Иоанна (13: 23–25), которые относятся к моменту, когда Христос только что объявил сотрапезникам о присутствии предателя. Евангелист пишет: «Один же из учеников Его, которого любил Иисус [сам Иоанн], возлежал у груди Иисуса. Симон Петр сделал ему знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит. Он, припав к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! кто это?»[71]

Чтобы представить эту сцену, необходимо вспомнить, что Иисус и апостолы обедали, как греки и римляне, возлежав (и опираясь на левый локоть). Петр и Иоанн находились соответственно слева (почетное место) и справа от Христа, и таким образом Петр за спиной Учителя мог сделать знак Иоанну, который, в свою очередь, слегка склонив голову, мог скромно прошептать вопрос в ухо Бога.

Обычай классической Античности пировать на ложе исчез с приходом германских племен: наш способ сидеть за столом восходит к заре Средневековья. И уже на мозаике Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне начала VI века, хотя Христос и Иуда изображены возлежавшими (возможно, на стибадии), однако истинное значение всех фраз Евангелия, сложная игра взглядов и жестов уже не так очевидны[72].

Обеденное возлежание изображали в двух сюжетах: рождение Иоанна или Девы Марии, где две зрелые роженицы Елисавета и Анна подкрепляются, не покидая постели. Могут даже водрузить столик на обязательный ларец, невольно воссоздавая таким образом иконографию классического пира: именно таким стало «Рождество Богородицы», созданное Уголино ди Прете Иларио в 1370–1380-х годах в соборе Орвието. По обстановке это типичная комната XIV века, которой две позирующие кошки придают штрихи приятной повседневности.

Но вернемся к одинокому и молчаливому Жану Миело. Книги, разбросанные везде, даже на полу, настолько стали частью нашей реальности, что с трудом можно представить, что и они были изобретением Средних веков[73].

Римляне писали на листах папируса. Листья растения, скрепленные между собой, образовывали длинный свиток, обернутый вокруг себя, – volumen (от латинского volvere – сворачивать), – который было довольно неудобно читать, поскольку, чтобы найти нужную информацию, необходимо было развернуть его полностью. Кроме того, сама природа крепления затрудняла иллюстрации и обязывала писать только на одной стороне.

В Средние века (вплоть до XII века, когда начала распространяться бумага, сделанная из ветоши) использовали уже пергамент: кожу теленка или