Николай. Спасти царя - Анна Милова

Плотный лысоватый господин и хрупкая блондинка сидели друг напротив друга одни. На столике уже дымился горячий чай и томились булочки от Филиппова, — взглянув на них, дама усмехнулась. Господин тут же отложил свою газету:

— Надюша, а я знаю, о чём ты сейчас подумала.

— Да, Володя, скажи, о чём же?

— А может за хребтом Кавказа спасёмся мы от всевидящего взора каких-то там очей, как у Лермонтова, да? — усмехнулся он.

— Володя, ты читаешь мои мысли.

— Да ещё как! — хитро подмигнул он ей.

— Верно! Не Бог весть какие радостные мысли лезут в голову, впервые уезжая за границу… Да, вот что, — строго вглянула на мужа Надя, — сию же минуту клятвенно обещай мне, что хотя бы сегодня вечером ты забудешь обо всех делах. Кстати, никакого «хвоста» за нами на станции я не заметила.

— Надюша! Ты всё видишь и всё замечаешь. Да будет так, и пока довольно с нас. Он потянулся, и, отхлебнув из стакана чай, принялся жевать булку.

Довольная, она повернулась к окну.

Надя выросла в благополучной семье с любившими её родителями, и не знала в дестве никаких горестей. В их доме всегда было тепло и уютно, жизнь семьи текла ровно, без трагедий, но и без большого счастья. Она училась в приличной гимназии, и каждый вечер всей семьёй они собирались за большим столом в гостиной — она с уроками, отец с книгами, а мать с шитьём. Изредка с родителями она выезжала в театр, нечасто бывали у них и гости. По церковным праздникам принято было ходить в ближний храм, но церковные службы она не любила: ей не нравилось долго стоять на одном месте, всё время хотелось шалить и бегать, смешными казались и бородатые попики.

Жили, как считала Надя они весьма скучно, и потому прожить жизнь так, как проживали её родители ей не хотелось: она ждала чего-то большего, чем заботы о семье и детях.

С детства она не терпела мещанства и ханжества вокруг, и, блестяще окончив гимназию, сразу поступила на женские Бестужеские курсы. Но ещё задолго до курсов размышляла Надя о мечтавших изменить жизнь людей декабристах, революционерах и народниках.

Однажды её пригласили на собрание, где молодые люди из разных сословий изучали книги Карла Маркса, много общались и спорили. В обществе марксистов Наде понравилось, и она начала изучать запрещённые книги.

Участники марксистского кружка общались с заводскими рабочими, учили их грамоте и читали им книги Маркса, рассказывая, как они могут помочь угнетённому рабочему классу. Рабочие — молодые мужики с открытыми русскими лицами и крепкими фигурами, одетые в рубахи-косоворотки и кирзовые сапоги, были лучшими её слушателями.

— В первую очередь нужно изменить ваш быт, — убеждала их Надя.

От тяжкой жизни рабочих Нарвской заставы у неё щемило сердце: утопающие в грязных лужах развалюхи-бараки вдоль неосвещённых улиц, нищета и пьянство, и всё это при полном равнодушии начальства.

Надю кольнуло острое чувство вины: прожив всю жизнь в тёплой квартире с добротной обстановкой и в сытости, она и представить себе не могла, что рабочие столицы могут жить в таких условиях всего лишь в нескольких верстах от её дома. И что самое невероятное — принимать такую жизнь, как должное.

— Ну да что ж тут… До Бога высоко, до царя далеко, — посмеивались они на заботу доброй барышни.

— И это всё потому, что люди обречены и уже не верят, что когда-нибудь могут сбросить со своего хребта вековую ношу рабства, — говорил их товарищ Володя Ульянов. — Сознание людей изменит только новая власть.

За начитанность и смекалку ему дали прозвище Старик.

Надя тогда мало понимала желания рабочих, но зато хорошо поняла свои — быть нужной людям. Она тоже может нести пользу обществу, а не жить пустой барышней-белоручкой.

Опасности запретной жизни марксистов её не пугали, и она была уверена в себе — к радостям и к невзгодам жизни она относилась ровно, будто всё в жизни шло так, как задумано.

Не была она мученицей и когда её впервые арестовали. Не жалела себя в страшной камере-одиночке питерской тюрьмы, где от сырости заболела бронхитом и кашляла так, что к ней входила надзирательница и сама поила её водой. Надя слабой рукой брала из её рук жестяную кружку и пила, захлёбываясь в кашле. Но и там в Крестах она была сильная, и даже жандармы не казались ей такими злыми — деликатные со всеми преступниками, они называли Надю «голубушкой».

Она и не заметила, как свинцовые зимние месяцы утекли и наступила весна. Первым лучом солнца для неё стала тайная записка от её нового друга.

С Володей Ульяновым она познакомилась в кружке за Невской заставой: юноша рассказал ей, что приехал в Петербург учиться в университете, а прежде его старший брат Александр был казнён за покушение на царя. Покойный отец Володи до своей кончины занимал крупный пост в губернском образовании.

Молодой человек ей нравился — они и не заметили, как начали азартно общаться. Оказалось, что у них много общих интересов, и даже их семьи были похожи.

Володя говорил ей, как он сильно любит свою мать, переживает за её здоровье и всегда винит себя, когда она, хлопоча за сына, не щадит своих сил, часами ожидая приёма у кабинетов жандармских начальников. Для его матери дети были смыслом её жизни.

Марию Александровну Ульянову впервые Надя увидела, когда принесла в тюрьму на Шпалерную улицу передачу для Володи. Седая, стройная дама в строгом чёрном платье сказала надзирателю, что она мать заключенного Ульянова. Так они и познакомились. Потом арестовали и саму Надю, и передачи его мать стала носить им обоим.

А весной Володя нежданно попросил её руки. Когда она вышла из тюрьмы, они обвенчались и отправились в сибирскую ссылку уже супругами.

Там в Сибири, у подножия высокой горы и тайги стояло старинное село Шушенское. Вот где была у них воля и счастье! Зимой они бегали на лыжах, катались с гор на санках, а вечерами читали в тишине, и только рыжая кошка мурыкала рядом, греясь у большой, как само тепло русской печки. Летом ходили в бескрайнюю тайгу по грибы и ягоды, купались в озере, ловили рыбу, и сидели у костра с живущими в близних деревнях своими ссыльными друзьями.

Недалеко от них, в деревне жил бывший семинарист Иосиф Джугашвили, которого все звали Сосо. Сын бедного сапожника и прачки, он согрел себе душу не в духовной семинарии, а в кружке социал-демократов. Его религией стала