Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   Не успел я прийти в себя, как меня окружили офицеры. Они знали уже о моем назначении: все тотчас же вызвались показать мне мою каюту.

   — Как, разве уж и каюта назначена? — спросил я.

   — Назначена, и даже отличная! Пойдемте...

   Каюта была точно отличная; одно только было в ней не совсем удобно: не было физической возможности лечь, сесть и еще менее думать о работе; от окна до двери, от стены до стенки каюта почти вплотную занята была огромной пушкой.

   — Помилуйте, господа, что же мне с этим делать? — воскликнул я с ужасом.

   — Успокойтесь, — сказал один из них, — капитан отдал уже приказание: не далее как завтра пушку вынесут, и каюта ваша будет совершенно свободна.

   Будь капитан на палубе, я бы никак не утерпел и в порыве благодарности бросился бы обнимать его; но капитана на корабле не было.

   — Все это превосходно, господа, — сказал я, когда мы несколько осмотрелись и познакомились, — но не можете ли сообщить мне, хоть сколько-нибудь определительно... не слыхали ли вы, хоть мельком, когда мы уходим?

   — Трудно это определить; невозможно... — отозвалось несколько голосов. — Вы должны знать прежде всего, что в морском деле нет ничего положительно верного и решительного.

   «Как, снова такое изречение! Надо думать, оно действительно имеет большое основание...» — проговорил я мысленно.

   Из последующих разговоров я узнал несколько подробностей о самом корабле.

   «Ретвизан» выстроен в Петербурге; 17 сентября 1855 года он спущен в Неву и в том же году переведен в Кронштадт, где был окончательно отделан. Он вмещает в себе всевозможные усовершенствования, введенные первый раз на наших кораблях и ставящие его наряду с лучшими судами иностранных морских держав. «Ретвизан» уже потому должен заслуживать наше внимание, что на нем все русское, национальное, начиная с леса и кончая машиной, которая построена на одном из лучших петербургских заводов. «Ретвизан» по-шведски значит «правосудие». Вы спросите, вероятно, почему русскому, чисто национальному кораблю дано шведское название. Вот как это произошло: не помню, в каком году, каким образом и даже каким капитаном взят был шведский корабль, носивший такое название. С тех пор имя «Ретвизан» сохранилось в нашем флоте. «Ретвизан» выражает, следовательно, две мысли, которые в одинаковой степени могут удовлетворить нашу гордость: победа над шведами и, главное, преуспевание наше в кораблестроительном искусстве.

   Вот все, что узнал я пока о «Ретвизане»; но и этого, кажется, довольно.

   После поездки этой в Кронштадт я стал приезжать туда почти каждую неделю; постепенно начал я даже перевозить свою мебель и устраивать каюту.

   А между тем, об отъезде все-таки не было помину.

   Проходили дни, недели, стали проходить месяцы, — «Ретвизан» все еще не поворачивал носа к морю и красовался в Купеческой гавани.

   — Но ради самого неба, откройте же мне наконец тайну, скажите, почему мы не уходим? — повторял я, оглядывая с недоумением корабль. — Ведь все уже, кажется, давно готово.

   — Все решительно; остаются только иллюминаторы.

   — Что такое иллюминаторы?..

   — Окна, которыми освещаются каюты на кубрике.

   — А кубрик... что же такое кубрик?

   — Третья палуба, где расположены офицерские каюты.

   Я быстро успокоился: «Иллюминаторы так иллюминаторы!» — повторял я, стараясь найти в этом повторении что-нибудь ободрительное.

   Но проходила неделя, другая, отделка иллюминаторов все еще не приходила к концу.

   Что ж бы это значило?..

   Оказалось, что в кронштадтском порту была всего-навсего одна только машина для сверления иллюминаторов; оказывалось также, что и эта единственная машина находилась в таком виде, что могла только просверливать по одному иллюминатору в день; иллюминаторов было счетом тридцать шесть; надо было, следовательно, отложить попечение об отъезде на тридцать пять дней по крайней мере.

   — Иллюминаторы готовы! — с восторгом сказал мне один из офицеров при встрече раз на палубе.

   — Когда же мы едем? — спросил я, ожидая, что он скажет: «Завтра!» — и при этом, признаюсь, оторопел и даже сробел несколько.

   — Неизвестно.

   — Как неизвестно? Да ведь иллюминаторы готовы; чего ж еще больше? Ведь за этим только и была остановка?

   — Теперь завязалось другое дело... Дело с винтом...

   — Как с винтом?

   — Да не входит!

   Оказывалось, что винт действительно не входил в ту часть корабля, куда следовало ему войти и где назначено было ему вертеться, чтобы двигать «Ретвизаном». «Ретвизан» без винта уже никаким образом не мог быть «Ретвизаном», т.е. — винтовым кораблем; винт и пар играли в нем ту же роль, что сознание и просвещение у человека; что же человек без просвещения и без сознания?

   «Но как же это могло произойти? — восклицал я мысленно, — медный винт, в пятьсот пудов, сколько известно, не может быть подвержен флюсу; а между тем, он распух, если не входит, — это очевидно; с другой стороны, нельзя также предположить, чтобы место, назначенное для винта, могло съежиться, ссохнуться в тот короткий промежуток, как сняли с него мерку для отливки винта; еще менее можно предполагать, чтобы вовсе не сняли мерки ни с места, назначенного для винта, ни с винта, назначенного для места!..»

   Как бы там ни было, винт, однако ж, не входил.

   Пришлось прибегнуть к слесарям и приступить к обрубке винта, т.е. к срезке того злополучного остатка, который ставил «Ретвизан» в такое критическое положение.

   Морская поговорка день ото дня для меня уяснялась; с каждым разом, как я приезжал в Кронштадт, я убеждался в глубоком смысле этой поговорки. В самом деле, определенного ничего не было; невозможно было ручаться за будущее и вперед загадывать. Не так ли, впрочем, оно и следует: ведь дело имеешь с морской стихией — самой непостоянной, самой изменчивой: все, что к ней прикасается и на ней действует, неминуемо должно покоряться ее законам: это слишком естественно, и сомневаться в этом могут только люди, не имеющие понятия о подвижности морских валов, непостоянстве ветров и неопределенности морских пространств.

   Винт был наконец подпилен или обрублен; но это обстоятельство все-таки не обрубило гордиева узла, который привязывал «Ретвизан» к Купеческой гавани; гордиев узел, казалось, только усложнялся и затягивался.

   Мало-помалу случайности и неожиданности перестали удивлять меня; мною начинали уже овладевать то стоическое спокойствие, та