Красный. Пепел - Максим Александров

Он зажмурился, сделал глубокий вдох, в голову опять ударили тяжелые запахи дерева, прелой соломы, дыма, потом такой же выдох, медленно, потом еще три глубоких вдоха-выдоха, так же медленно, размеренно, как учили. Паника не ушла, но отступила на шаг, дала место другим ощущениям.

Алексей прислушался к телу — ступни холодило, он пошевелил пальцами разминая их. Он тяжело спустил одну ногу с досок на которых очнулся, и босыми пальцами коснулся чего-то жёсткого и колючего, как оказалось, позже, рогожи на земляном полу. Жёсткость лежанки впивалась в бока, до ортопедического матраса ей явно далеко. Тяжесть в мышцах — такая, будто вчера он целый день, поверив в себя, приседал с гирей как в студенческие или армейские годы. Ну или пропалывал огород на даче. Голова просто гудела — странное, почти физическое ощущение, как будто внутри черепа сейчас что-то шевелилось, ворочалось, пыталось проснуться. Как будто кто-то другой жил в его голове, или точнее в этой голове, и только сейчас начинал приходить в себя.

Внезапно и с пугающей ясностью он понял нечто новый, как будто нейроны новые зажглись в голове.

Алексей понял, его тело помнило то, чего не знал разум. Как держать меч. Как сидеть в седле. Как говорить на языке, которого Алексей никогда не учил. Как затягивать ремень на поясе, чтобы не давил на живот. Как поправлять ножны, чтобы меч не бил по ноге при ходьбе. Как кланяться владыке — чуть ниже, чем боярам.

Но пока эти знания ощущались как воспоминания. Все эти знания пока пребывали в анабиозе, были заперты где-то в уголках подсознания, но Алексей чувствовал как они бьются наружу, как будто царапаются изнутри, пытаясь пробиться наружу и активироваться. Пока эта память была заперта где-то глубоко и только царапалась изнутри, пытаясь пробиться наружу. Похоже было на сон в которым ты владел навыком или умением, но проснувшись понимаешь что это знание улетучивается.

Он собрался и рывком сел, о чем пожалел мгновенно. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна, из недр желудка до горла прокатился плотный комок тошноты. Комната качнулась, как палуба в шторм, руки дрожали, чувствовалась слабость как при температуре. Наверное так себя чувствуют люди вышедшие из комы. Он упёрся руками в лежанку и зажмурился, пережидая приступ. Пальцы впились в овчину, сжимая её до хруста.

Туров! Ты спишь! Это сон. Просто очень реалистичный сон. Не сиди допоздна, не кури на ночь, и меньше сиди за ноутбуком. Сейчас я проснусь в палатке, будет утро, пахнуть кофе и немного пылью, Седов будет орать: «Туров, подъём, всё на свете проспишь!». Я сделаю зарядку, сделаю чай с лимоном.

Он открыл глаза.

Открывшаяся картина его обескуражила и снова ввела в ступор. Не было его "польской" палатки, как называли ее студенты, белая сверху с широким красным кантом внизу. Аромат кофе тоже не витал привычно в воздухе. Седова не было с его криками. Ничего из его прошлой жизни не было.

Что было. А была в наличии бревенчатая комната. Земляной пол, застеленный рогожей — грубой, серой, с протёртыми до дыр местами. Печь в углу — грузная, каменная, с закопчённым устьем, из которого тянуло едва уловимым теплом, запахом золы и сухой глины. Полка с горшками — серыми, с кривыми венчиками, будто вылепленными детскими ладонями, — стояла у стены. Над печью висела связка сушёных трав, пучки каких-то кореньев и пучок лука. Стол у окна, на столе — миска с остатками каши, деревянная ложка, глиняная кружка с отбитым краем.

И запах. Живой, густой, прямо невыносимо настоящий запах, который ну никак не мог присниться. Потому что сны не пахнут. Это Алексей знал точно. Даже ученные об этом заявили. Во сне обоняние отключено — так писали все нейрофизиологи, которых он читал и смотрел передачи. А здесь пахло, да не просто пахло, просто било в нос. Пахло так, что щипало в носу.

Кома? Инсульт? Я умер?

Алексей ущипнул себя за руку — сильно, до боли, до красного следа на коже. Не помогло. Ничего не изменилось, бревенчатая комната так и осталась, запахи тоже. Из изменений только на смуглой коже осталось белое пятно, которое медленно наливалось розовым.

Так. Соберись. Факты. Только факты.

Он провёл ладонью по лицу, ого, не морщинистому и шероховатому как известная бумага из Набережных Челнов, а молодому, гладкому, без морщин, без той седой бороды, которую он носил последние двадцать лет. Пальцы наткнулись на густую, тёмную, чужую бороду. Волосы были жёсткими, чуть вьющимися. Не волосы, а маленькие пружины. Он провёл по ним ещё раз, ощупывая, привыкая, — и отдёрнул руку, как от огня.

Он спустил вторую ногу с лежанки и встал. Тело слушалось уже лучше — то ли привыкало, то ли шок отступал. Только в пояснице ныло — глухо, знакомо, будто он проспал на боку на голых досках. Он сделал шаг, другой. Босые ступни ощутили холод земляного пола и колючую ткань рогожи. Холод пробирал до костей — в мае, в таком помещении, должно быть, ещё не топили, и ночной холод держался в углах.

Он, пошатываясь, подошёл к столу, взял кружку. Тяжелая, глиняная, чуть шероховатая, с кривоватой ручкой, обожжённую неровно, с тёмным пятном на боку. Поднес ее к носу и принюхался, пахло чем-то кисловатым, хлебным, похожим на закваску, которую забыли вовремя поставить в холодильник. Непонятно, то ли квас, то ли брага, то ли ещё что-то хлебное. Не стал рисковать пить из нее и поставил обратно. Голова всё ещё была тяжелой и кружилась, да и тошнота не прошла до конца.

Взгляд упал на лавку у стены.

На лавке лежала аккуратно сложенная одежда. Он подошёл ближе, протянул руку, потрогал. Ткань была приятной на ощупь, добротной, плотной, и крашеной в тёмно-синий цвет, на сколько он помнил, такие красители стоили дорого в средневековье, это он только для бояр и знатных людей. По вороту шла вышивка — красные и золотые нити, сложный геометрический узор, что-то вроде растительного орнамента с вплетёнными крестами. Кафтан. Или что-то вроде кафтана — длинный, с запахом, с серебряными пуговицами на груди. На плече ткань была чуть протёрта — видно, часто носили, много ходили в этом кафтане. Рядом лежали широкие холщовые порты, серые, с грубым швом по внутреннему