Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Моя семья, как и семья Бук, считала меня нелогичной. Мне не были присущи аналитический склад ума и осторожность – качества, которыми близкие обладали в избытке. Отец в разное время называл меня брюзгой, выдумщицей, обузой, рассеянной. Каждый день, когда я смеялась или плакала, он говорил, что я «актриса, у которой еще пока нет “Оскара”». Я могла разразиться смехом или плачем совершенно внезапно, но от всей души, и не могла его остановить. Я понимала, что отец любит меня. Мне казалось, что, возможно – как и отец Бук, – он говорит мне все это не столько для того, чтобы ранить или изменить, сколько в надежде подобрать определение происходящему, которое будет достаточно точным.

Родилась неделимой, как и все, никогда не подвергала себя сомнениям и не понимала, зачем это мог бы делать кто‐то другой. Я смеялась или плакала тогда, когда мне было смешно или грустно. Не знаю, повлияли ли особенности семьи на мой последующий психоз, в отличие от Бук, которая была убеждена, что ее семейная ситуация стала решающим фактором.

Однако любой посторонний человек счел бы меня странной и именно в тех проявлениях, которые я всегда нутром ощущала запретными. В каждом из окружающих будто таилась та самая пожилая преподавательница, уверенная, что я должна принести извинения за то, что живу и уживаюсь со своим безумием. Я писала пьесы, стихи, романы – почти все они не сохранились, но дневники, куда я писала с размахом, у меня есть до сих пор. Понимала себя в духе шреберовского избытка. В одиннадцать лет я записала: «Любовь – это замечательно, и мой образ Б это знает». В другой день я писала: «У меня бешеное настроение Б, и потому мне хочется плакать». Плач образа Б не был плачем из‐за ситуации – это был поток слез перед необъятностью мира и всего, что в нем есть, поток без привязки и без остановки. Это был тот плач, который мой отец считал невыносимым, и именно так я плачу до сих пор. Я рыдала перед фактом любви, фактом смерти, над любимыми книгами, над своей кошкой, над пухлой ручкой одной из маленьких кузин, однажды – даже над историей о Статуе Свободы во время школьной поездки. Наверное, со стороны это могло выглядеть как игра.

В дневнике я называла себя разными именами, в зависимости от того, кем ощущала себя в тот день: Сью, Сюзанн или Сюзи. «Сью, – писала я, – безрассудна, добра, импульсивна и любит веселье; Сюзанн пишет, рисует, фотографирует, увлекается оккультизмом, размышляет». Сюзи – это, как я сама говорила, «озорной бесенок». Подписывая записи, я постоянно путала эти имена, но одно из них всегда значилось на краю страницы. Мой дневник был скорее формой диалога, нежели монологом. Эту медитацию о собственных именах я закончила вопросом: «Интересно, может, я шизофреничка?» Сегодня сам факт, что кто‐то мог бы ответить на этот вопрос «да», кажется мне одновременно нелепым и вполне вероятным.

Иногда мой дневник превращался в отображение некой сущности по имени Синди. Она была одновременно мной и кем‐то другим: посредником, слушателем, подругой, судьей. Однажды я попросила Синди назвать ее любимые слова. Я делилась своими, но хотела знать и ее. Как‐то раз спросила ее, не становлюсь ли слишком самодовольной. У Синди были свои границы. Порой я писала, что случилось нечто ужасное, но рассказать ей этого не могла. Это умолчание никак не было связано с опасением, что кто‐то прочтет мой дневник, о таком я никогда не беспокоилась.

Было во мне и «Нечто», которое «все время вспыхивает, бунтует и чего‐то требует, но я не понимаю, чего оно хочет». Оно, писала я, не могло насытиться. По мере того как я перебираю старые бумаги, всплывают новые «я». На днях, будучи в гостях у родителей, я нашла пару стихотворений, подписанных некой Сьюки Пол. Это имя едва помню. Похоже, она любила рифмовать.

Мой вопрос о шизофрении восходил к смутному представлению 1960‐х годов, к старому, обиходному ее толкованию как «раздвоения личности». Вопрос звучал серьезно, но без тревоги. Бук поправила это определение во вступлении к «Утренней звезде»: шизофрения, напротив, приносила целостность, а не разъединение. Разбрасывалась именами без оглядки. Я вовсе не была личностью, которую психиатры называют «расщепленной», когда ум распадается на несогласованные, чужие друг другу обломки. Возвращаюсь к тому, что писала Бук о собственном заболевании: она никогда не чувствовала себя раздробленной, скорее – захваченной цепью очевидностей и связей. И я тоже. Я называла свою плачущую и ликующую версию «Образ Б», а серьезную, поэтичную – «Сьюки» или «Сюзанна» не потому, что не могла их примирить, а, наоборот, потому, что не желала этого примирения. Мне хотелось обозначить простор и неимоверность того, как я переживаю мир. Это казалось верным решением: во мне было так много всего. И эта необъятность порой требовала временных хранилищ, сделанных наспех. Я чувствовала: кем бы я ни была, мне тесно внутри одного имени, потому что одно имя – удел других людей, тех, которым я никогда в жизни не смогла бы этого рассказать.

Первый дневник появился у меня в одиннадцать лет, и до тринадцати я вела его исправно, пока не стала чуть более переменчивой. Я предсказывала будущее, рылась в книгах в поисках амулета, который защитит меня от ведьм, и слышала, как Бог говорит со мной через мою кошку черепахового окраса. Этим, насколько помню, я ни с кем не делилась. В своих записях я регулярно выходила за пределы «общей реальности». Но теперь, перечитывая написанное, я поражаюсь мягкому, почти незаметному возвращению обратно. В тот день, когда искала ведьмин амулет (еще более странно то, что информацию о нем я искала во «Всемирной энциклопедии»), я отметила там же, что китайский серебряный доллар, который был у меня, необыкновенно красив.

Иногда меня с головой накрывала тяжелейшая тоска, которую я не могла объяснить. Бывали и так называемые «дни Б», дарившие мне то, что я называла «приятной болью в животе» или «узлом любви». Я не отделяла эти состояния от прочих в своей жизни. На страницах дневника рядом с ними соседствовали и совсем привычные вещи: влюбленность в рыжеволосого мальчика по имени Кевин, моя первая помада, новая палетка теней. А еще – то странное модное безумие конца 1960‐х, бумажное платье.

Моя способность удерживать собственный опыт единым целым, воспринимать все это как часть себя, придавала опору. Узнавая в себе разные качества, я старалась их присвоить. Да, у