Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

с собой или исчезли, столь много документов были уничтожены. Обвинение сформулировало широкий круг пунктов, выходя за пределы отдельных эпизодов: на скамье подсудимых оказался сам Холокост. Целью прокуроров было вскрыть всю машину нацистского убийства целиком.

Эйхмана допрашивали месяцами, остались сотни часов записей его допросов. Маленький человек в толстых очках, утонувший в слишком просторном костюме, на скамье подсудимых охотно говорил о таких вещах, как расписания поездов.

Один из следователей не мог поверить, что жизни миллионов оказались в руках такого «ботаника». Эйхман не признал вину и настаивал, что лишь добросовестно исполнял обязанности чиновника, вдохновив Ханну Арендт на выражение «банальность зла». В ходе процесса выступили более ста свидетелей, большинство – выжившие. В показаниях Эйхмана всплывало и имя Ганса Глобке, соратника канцлера Аденауэра, в связи с депортацией греческих евреев. До этого суда большинство англоговорящих людей не знали и не употребляли слово «Холокост». После – разве что немногие. Рассматривая эволюцию «окончательного решения», Эйхман говорил и о других нацистских программах уничтожения, в том числе об эвтаназии. О «Т-4» и прочих программах Бук узнала именно благодаря эйхмановскому процессу.

В 1963 году, спустя два года после процесса над Эйхманом, Бауэр начал в Германии свое первое крупное дело о Холокосте – франкфуртские процессы по делу Освенцима. Первые же слушания прошли в 1947 году в Польше. Из сорока одного подсудимого двадцати четырем вынесли смертный приговор, в том числе коменданту Рудольфу Гессу. Все, кроме одного, получили значительные сроки. Наказание было формой признания жертв. Военнопленным немцам велели строить виселицу у газовой камеры № 1 на территории Освенцима. Те, кто руководил работой этой камеры, включая Гесса, кончили там же – на виселице.

Не знаю, ожидал ли Бауэр, что процесс над Эйхманом вдохновит Германию на подобные суды. Я ожидала бы, но я не «разочарованный Эйнштейн». Примерно две трети жителей земли Гессен[43] выступали против франкфуртских процессов по делу Освенцима, которые привлекли к суду видных функционеров лагеря, не представших перед польским судом. Так же была настроена и вся страна. Бауэр стал «самым ненавидимым прокурором» в ФРГ: по ночам ему звонили и кричали в трубку: «Сдохни, еврейская свинья», – а выходя из подъезда, он не раз видел измазанные свастиками стены. Двух молодых фашистов арестовали за подготовку его убийства. «Выходя из своего кабинета, я оказываюсь на вражеской территории», – говорил Бауэр.

Бауэр вел процессы по делу Освенцима в зрительном зале большого театра. Ему нужна была публичность в том числе, чтобы суд рассматривал соучастие каждого, кто оказался вовлечен в работу смертельного механизма. Он говорил: «Беда для жертв начиналась не в самом Освенциме – их ведь сначала надо было туда доставить». Но чтобы добиться приговоров, Бауэру требовалось доказывать конкретные преступные эпизоды. Та же связанная по рукам логика затем помешала и процессам по делу об эвтаназии. Из двадцати двух фигурантов процесса по делу Освенцима осудили лишь восемнадцать, большинству назначили мягкие сроки – от пяти до десяти лет.

Бауэр просил израильтян привезти Эйхмана в Германию, чтобы судить его на родине, где сам он выступил бы в роли обвинителя. Израиль ответил отказом. Но через дело Эйхмана Бауэр нащупал другой ужас нацизма. Он верил, что на этот раз удастся создать немецкий эквивалент эйхмановского процесса: максимально публичный суд с документами и фотографиями, свидетельскими показаниями и часами допросов, чтобы взломать обширную и несомненно существовавшую сеть нацистских преступлений. Ими была эвтаназия, прежде всего по программе «Т-4» – сама по себе чудовищная и при этом ключевая часть общей истории массовых убийств. Прокуратура Бауэра вела изнурительное следствие, почти не получая помощи извне. Нашли архивы и свидетелей, подняли письма и списки этапов из пыльных ящиков, где ими в последний раз пользовались. В итоге Бауэр собрал восемьдесят четыре тысячи страниц материалов по операциям эвтаназии.

Бауэр нацелился на легко обнаружимую фигуру – бывшего руководителя «Т-4», скрытного психиатра Вернера Хайде. Он предъявил ему обвинение в убийстве ста тысяч человек.

После войны Хайде продолжал врачебную практику под именем Фрица Заваде в Шлезвиг-Гольштейне. Для многих его личность не была секретом. Преследователи расклеивали по округе листовки с его фотографией и подписью: «Вероятно, прикидывается врачом». Вряд ли его покой оказался бы нарушен, не случись профессиональной ссоры. Хайде-Заваде, тот самый человек, который поставил «вменяемость» основателю лагерной системы, давал психиатрические заключения по судебным делам. Один врач не согласился с ним, рассердился – и разоблачил. К тому моменту Хайде успел дать более шести тысяч судебно‐психиатрических заключений.

Обвинительное заключение Бауэра само по себе заняло свыше восьмисот страниц. Оно лежит у меня на столе, толщиной соперничая с толковым словарем. Суд над Хайде назначили в зале суда Лимбурга, всего в пяти милях от Хадамара, где располагался один из центров убийств. Была зима 1964 года. «Битлз» (еще одно свидетельство силы телевидения) только что выступили у Эда Салливана и отправились в свой первый мировой тур. Der Spiegel писал, что процесс Хайде может оказаться «самым впечатляющим… в истории германского правосудия».

Главным подсудимым значился Хайде, но Бауэр посадил с ним на скамью и других: Фридриха Тиллмана, ведавшего канцелярией на Тиргартенштрассе, 4; доктора Герхарда Боне, недолго возглавлявшего программу до Хайде; и наименее значимого – Ганса Хефельмана, руководившего отделом канцелярии Гитлера.

Вероятно, Бауэр даже благодарил судьбу за то, что израильтяне оставили Эйхмана у себя. Хайде покончил с собой в тюрьме за несколько дней до начала процесса. Он повесился на ремне, который ему оставили якобы по причине «отсутствия подтяжек». Тиллман умер несколькими днями ранее, выпав из окна на восьмом этаже; его пиджак нашли затолканным в унитаз. Боне за несколько месяцев до суда внезапно отбыл в Южную Америку. Позже его экстрадировали, но признали слишком больным для суда. В живых оставался лишь Хефельман, который знал о программе не так много и напрямую к ней был причастен минимально. Бауэр говорил, что между многими участниками существовало «молчаливое соглашение» никогда не допустить этих процессов. Разочарование звучало и в статьях Der Spiegel: «Из‐за смерти Хайде, вероятно, так и не будет доказано перед германским судом, что гитлеровская “эвтаназия” являлась преступным массовым убийством». Как отмечал Андреас Хехлер, внук одной из жертв, большинство немцев все еще не считали приверженцев эвтаназии виновными.

Доротея Бук начала громить свои печатные машинки.

Чтобы справедливость вообще стала возможной, немцам предстояло признать вину врачей из программ эвтаназии. Союзники решили: преступления немцев против немцев должны рассматриваться внутри страны, в местных судах. Не всем прокурорам это нравилось, но ни одно государство не хотело создавать прецедент, когда оккупационная власть судит за внутренние преступления. В годы оккупации, с 1945 по 1952, лишь около 5 % процессов в ФРГ были связаны