Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Бунке и Ульриха наконец признали пособниками убийства одиннадцати тысяч и четырех тысяч пятисот человек соответственно. За это им назначили минимальный срок – четыре года. Спустя год федеральный апелляционный суд сократил число жертв: у Бунке – до чуть более девяти тысяч, у Ульриха – до немного более двух тысяч. Соответственно, и сроки уменьшили до трех лет. Бунке фактически отсидел только восемнадцать месяцев.

Эндрувайта вновь обвинили в 1986 году в соучастии двух тысяч двухсот убийств, но суда так и не случилось. Когда он умер в 1994‐м, Медицинская палата Нижней Саксонии опубликовала некролог со словами: «Мы будем чтить его и хранить о нем память». Пауль Шребер писал в начале «Мемуаров»: «Бог совершенно не способен правильно судить живого человека: Он привык иметь дело только с мертвецами».

Глава 13

Как же мы их узнаем? DSM-III и эксперименты Розенхана

В 1969 году некий Дэвид Розенхан добровольно сдался в психиатрическую больницу. Фриц Бауэр как раз умер, а Ульрих, Эндрувайт и Бунке уже два года как вышли на свободу под бурные аплодисменты. Розенхан назвался Дэвидом Лури. «Я слышу голоса», – сказал он врачу. Это были, пожалуй, самые «скучные» голоса в истории наблюдений: мужские, незнакомые, и повторяли они только три слова: «полый», «пустой», «нум». Розенхан также поведал о себе: тридцать девять лет, с высшим образованием, счастлив в браке, двое детей. Он опустил лишь то, что преподает психологию и право. И не надел свой привычный костюм или модную водолазку, и не сжал в зубах трубку, как на фотографиях. На пару дней он запустил себя: слегка отпустил бороду, обул выпачканные садовые ботинки.

Розенхан, психолог с высоким выпуклым лбом, плавно переходящим в лысину, окаймленную по краям тонкой полосой волос, любил рассказывать, что к активным действиям его подтолкнула лекция Рональда Дэвиса Лэйнга.

Этот шотландский психиатр, ставший впоследствии антипсихиатром, основал в лондонском Уэст‐Энде лечебницу для душевнобольных под названием Кингсли‐Холл. Он, как и Бук, полагал, что психоз следует не подавлять, а проживать до конца. В Кингсли‐Холле почти не существовало установленного распорядка: двери его были открыты для самых разных людей, иные приходили просто поесть (там бесплатно кормили). Случалось, что заходили и знаменитости, среди них – соотечественник основателя лечебницы, актер Шон Коннери. Сам Лэйнг, впечатлительный, харизматичный и внешне привлекательный, был фигурой столь же яркой: его книга «Расколотое “Я”: экзистенциальное исследование нормальности и безумия» разошлась в 1960‐е годы огромным тиражом, а очереди за его автографом на встречах с читателями тянулись до самой улицы.

Розенхан не разделял взглядов антипсихиатров, но идеи Лэйнга о бесплодности диагностического языка глубоко отзывались в нем. Слова, которые он, как утверждал, слышал, Розенхан черпал из экзистенциализма – мрачной, нигилистской и тогда весьма модной философии, связанной с именами мыслителей, таких как Жан‐Поль Сартр.

Розенхан надеялся, что его три слова прозвучат как знак отсутствия смысла, пустоты существования. Доротея Бук или Пауль Шребер, пожалуй, могли бы догадаться, но персонал госпиталя Хаверфорд этого не понял. Так Розенхан стал, как назвал себя позднее, «псевдопациентом». В 1986 году двое журналистов, Уве Хайткамп и Михаэль Херль, проникли в мрачное учреждение Гютерсло, где когда‐то лечили Бук. Быть может, их подтолкнул к этому пример Розенхана. Посещение больницы положило начало эксперименту, который психиатр Роберт Спитцер назвал «мечом, вонзенным в самое сердце психиатрии».

Розенхан, со своим намеком на экзистенциальную скорбь, выступал в противовес неокрепелинианцам, взявшим на вооружение биологические идеи предшественника еще до того, как в 1978 году Джеральд Клерман даровал им это имя. Большинство неокрепелинианцев сосредоточилось в Вашингтонском университете, в том числе и доктор Самуэль Гузе, утверждавший, что «слишком биологической психиатрии не бывает». Эти господа даже повесили портрет Зигмунда Фрейда над писсуаром.

Неокрепелинианцам, как и их патрону, были нужны не только названия болезней и списки симптомов, но и четкие диагностические процедуры, которые мог бы воспроизвести любой подготовленный врач. Аналога «Анатомии Грэя[46]» для мозга не существовало. Американская психиатрическая ассоциация горячо поддерживала это направление, стремясь оправиться от ударов минувшего десятилетия. Крепелиновское мышление сулило несметные доходы целой индустрии здравомыслия. Лекарства привязывались к биологическим нарушениям, страховые компании были в восторге.

Биологическая психиатрия также пыталась ответить на вопросы, поднятые экспериментом Розенхана. И это было вовсе не случайно. Чтобы продвинуть дело, неокрепелинианцы обратились к относительно малоизвестной тетради в сто страниц, скрепленных пружиной, которая в основном использовалась в лечебницах. Эта тетрадь называлась «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», или DSM. Эта ранняя версия, пережившая лишь одну незначительную редакцию, включала двадцать две категории заболеваний, среди них расстройства, вызванные физическими причинами, например черепно‐мозговой травмой. Она также ссылалась и на психологические факторы, например семейные обстоятельства.

Роберт Спитцер возглавил реформу неокрепелинианцев, итогом которой стало совершенно новое издание – DSM‐III. Это руководство уже имело солидный переплет, насчитывало двести шестьдесят пять категорий заболеваний, а вместе с тем получило одобрение страховых компаний и благословение теоретического духа Крепелина. Когда врачи говорят «DSM», они имеют в виду именно этот труд, начавшийся с третьей редакции и впоследствии дважды пересмотренный. В нем было закреплено положение Гузе о том, что психиатрия никогда не бывает «слишком биологической».

Вышедшее в 1980 году руководство DSM‐III в значительной мере сократило психологический компонент. Обширный перечень расстройств напоминал игру по принципу «выбери себе приключение», с симптомами наподобие «любые три из следующих семи», с оговорками о начале, прогнозе и течении болезни. Некоторые из признаков едва ли напоминали симптомы. Скажем, усиленная сосредоточенность на достижении цели, отнесенная к гипомании. Другие касались социальных установок и форм поведения, и рассматривать их как болезнь можно было, лишь обладая знанием, выходящим далеко за рамки чек‐листа. Мне остается только гадать, насколько пригодным оказывался такой критерий, как убежденность в измене супруга, предложенный для диагностики шизофрении, если учитывать, сколь многих женщин насильственно отправляли на лечение собственные деспотичные мужья.

Читая DSM, я не могу представить ни одного человека, кого нельзя было бы «уличить» в каком‐нибудь серьезном расстройстве и тут же посадить на антипсихотики. Описания протекания болезни придают душевным недугам видимость медицинской закономерности. Но они прямо противоречат результатам исследований, которые демонстрируют гораздо более разнообразные исходы, чем зафиксировано в руководстве. Более того, они противоречат бесконечному многообразию душевных различий, о которых Томас Бок говорил как об одной из радостей своих семинаров, посвященных психозу.

В 1984 году неокрепелинианка Нэнси Андреасен опубликовала книгу The Broken Brain: The Biological Revolution in Psychiatry («Сломанный мозг: биологическая революция в психиатрии»). «Нейропсихиатр», занимавшаяся исследованием работы мозга, Андреасен постепенно стала своего рода лицом этого движения. «Сломанный мозг» был