Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

В 1930‐е в практику вошел кардиазоловый[38] шок, который Бук называла «истязанием». Медицинская статья 2006 года отмечала, что точный механизм его действия так и остался неясным: «рассматривались психологические факторы, и высказывалось предположение, что сильнейший страх, охватывающий пациента во время процедуры – та самая причина, по которой впоследствии от кардиазола отказались в пользу электрошока, – обладал и неким терапевтическим эффектом». Один из врачей писал, что ощущения от процедуры были сродни «буре с громовыми раскатами в мозгу».

Были ли в психиатрии по‐настоящему работающие методы лечения? Да, конечно. Но было ли когда‐нибудь такое время, когда в солидном психиатрическом журнале слова «страх» и «терапия» не могли оказаться в одном предложении? Вряд ли. И можно ли вспомнить эпоху, когда казалось бы сомнительным доверить лечение людям, руководствующимся идеями евгеники, – той самой, что уже однажды привела к массовым убийствам?

Не говоря уже о генетическом уроке Германии, заплатившей за него страшную цену. Уничтожив большую часть своего шизофренического населения и стерилизовав еще больше, эта страна так и не увидела снижения частоты случаев шизофрении. И до сих пор мне не удалось убедить ни одного врача, что этот факт ставит под сомнение генетическую природу болезни. Думаю, причина не только в том, что это противоречит господствующим представлениям, но и в том, что сама я – безумная женщина, которая, даже имея доказательства на руках, воспринимается не как свидетельство факта, а как его отрицание.

На протяжении всей своей истории врачи умалишенных обращались к гомеопатическому принципу similia similibus curentur – «подобное лечится подобным». Чтобы исцелить безумного, нужно самому вести себя, как безумец. В этом искусстве всегда чувствовалось нечто сродни врачебному «исцели себя сам[39]». Филипп Пинель верил, что бредовым больным стоит подыгрывать: кланяться им, если те воображали себя королями, или разыгрывать фиктивные судебные процессы. Кроме сострадания, в такие моменты Пинель, скорее всего, испытывал еще и удовольствие. Слишком уж велика была, думаю, тяга участвовать в чуде – так же, как и в его подавлении. И есть ведь в самой идее бросить страдальца в змеиное логово нечто мифическое.

Чтобы изобрести подобные методы лечения, самим врачам пришлось слегка пригубить гомеопатического безумия. Сам же Пинель говорил, что, глядя на многие медицинские практики, он порой и сам не знал, кто больше заслуживает звания безумца: больной или его лечащий врач.

Слово «галлюцинация» происходит от латинского alucinari[40], что означает «говорить вздор». Определение галлюцинации говорит, что это восприятие того, чего в действительности не существует. Врачи объясняли мне это на примере: хлопнут себя по руке, а потом, присмотревшись, скажут, будто бы почувствовали укус комара. Такое воображаемое ощущение на коже настолько обыденно, что о нем и говорить вроде бы нечего. Разве что вы впервые в жизни видите человека, который ни с того ни с сего хлопает себя по руке.

В своих детских дневниках (их было два) я писала, что у меня бывают видения: например, будто предвидела убийство Роберта Кеннеди. Порой то, что я называла сверхчувствительным восприятием, казалось мне теплой связью с бабушкой, о которой мне рассказывала мать: у нее тоже был этот дар. Но бывало и иначе: временами видения пугали меня до дрожи. В какой‐то момент я даже решила, что мой «дар» мог быть от дьявола.

Что готовы были бы отдать люди, чтобы даже скрип половиц воспринимать как чудо? Или чтобы постичь мир, переполненный чудесами, мерцающими на каждом шагу? Чтобы прожить жизнь, настолько насыщенную чудесами, что они уже начнут утомлять?

Задавая себе этот вопрос, я чувствую все сразу: легкость, сентиментальность, невозможность и глубину. Ответ психологии будет таким: подобное восприятие эгоцентрично, даже отдает солипсизмом. Ответ веры будет иным: Бог создал этот мир, и он весь есть чудо, и каждый верующий должен ощущать его именно так. Я слышала подобные суждения в церковных проповедях, но ни разу – от тех, кто умел бы ценить близость к безумию.

Один из друзей Бук по переписке как‐то заметил: «В вашей книге чувствуется свет, несмотря на всю тяжесть открываемых ею истин. И во мне пробудилась радость – глубокое понимание многогранности человеческой души». Я же остановлюсь именно на этом: «многогранность человеческой души» и сопряженная с нею радость.

Однажды в колледже, как раз накануне выпуска, у меня случился маниакальный эпизод. Я тогда находилась на сцене в черном атласном платье, расшитом пайетками, и в сверкающем ожерелье‐чокере. Спустя годы, вернувшись в Оберлин, встретила преподавательницу, которая сказала: «Знаешь, тогда ты была безумна». Я слегка рассмеялась. Она же добавила: «Нет, я серьезно, ты была действительно безумна. Думаю, ты даже не представляешь, насколько». Она наклонилась ко мне с напором, почти сердито. Ее тревожило, будто я воспринимаю это слово легкомысленно, будто это какая‐то шутка в духе старых семейных комедий.

Мое безумие, по всей видимости, раздражало эту женщину, и негласный общественный договор требовал от меня раскаяния. Или, по крайней мере, оправданий, мол, я уже не безумна. Что‐то в этом духе: объясниться, показать, будто я разделяю ее отвращение к самому слову «безумие», даже когда речь идет обо мне самой. Я гадала, что же она тогда во мне увидела. Конечно, я уже знала ответ, он всегда был мне известен: в целом слово вполне отражало то, как себя чувствовала и как себя вела. Тогда я действительно была безумна, в том старом значении слова – разбита, неспособна собраться воедино как личность.

У меня был друг, у которого обнаружили опухоль мозга. Он говорил, что почуял неладное, когда цвета начали «выбрасываться» ему навстречу. И я думала: разве цвета не всегда так делают? Разве они когда‐нибудь не вспыхивали, не бросались в глаза? Представьте себе Ван Гога, который писал бы мир так, словно фотографировал его. Пожалуй, это к лучшему, что у меня никогда не было опухоли мозга.

Я до сих пор помню – на физическом, буквально телесном уровне, – как хлопала закрывающаяся дверь и гремели замки в психиатрическом отделении, где мне однажды довелось оказаться.

Те двери до сих пор пугают меня гораздо сильнее, чем любые психотические эпизоды. Именно за теми дверьми происходили нападения и истязания – моего тела и тел других людей вокруг. И поныне двери внушают мне страх, а вот «лифт» из воспоминаний со временем отступил, «сыграл свою партию», как выразилась бы Бук.

В дневнике, который завела в десять лет, я написала, что у меня