Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

Обвинение стремилось рассматривать не только нацистские зверства как таковые, но и сам государственный аппарат, породивший эти злодеяния. Некоторые подсудимые были причастны к ним напрямую, другие же, как, например, глава военно‐морских сил Карл Дениц, – лишь косвенно.

Нюрнбергские процессы ставили своей целью сделать невозможным возрождение новой нацистской Германии, и потому обвинения были сформулированы преднамеренно широко: сюда вошли заговор с целью развязывания агрессивной войны (или преступления против мира), военные преступления (уже существовавшая категория, включавшая злоупотребления в отношении военнослужащих) и преступления против человечности (новая категория, введенная специально для охвата массовых убийств, проявлений жестокости и порабощения гражданского населения).

Организация Объединенных Наций признала термин «геноцид» в 1948 году, после того как нюрнбергские юристы впервые сослались на сам факт этого явления.

Обвинитель от США Роберт Джексон хотел, чтобы наследием Нюрнбергского процесса стал постоянно действующий международный суд, способный привлекать к ответственности государства за агрессию и жестокость. Джексон был судьей Верховного суда, назначенным Рузвельтом, и специально взял отпуск на основной работе, чтобы представлять обвинение в Нюрнберге. Свою позицию против нацистов он строил на обширнейшей документации. По его стратегии, важно было доказать, что государства могут быть преступными субъектами. Джексон был блистательным оратором и тонким юридическим мыслителем, однако перекрестные допросы не были его сильной стороной. Его мечта о постоянной твердыне международного правосудия так и не осуществилась, и, если бы она воплотилась, Соединенные Штаты сами могли бы не раз оказаться на скамье подсудимых. Концепция преступлений против человечности стала краеугольной в международном праве. Решения Нюрнбергского процесса, касавшиеся человеческого достоинства в медицине и согласия на медицинские вмешательства, сыграли значительную роль в американской судебной практике против принудительной психиатрии во второй половине ХХ века.

Двенадцать подсудимых на процессе в Международном военном трибунале были приговорены к смертной казни. Геринг покончил с собой в тюрьме после окончания суда, но до исполнения приговора. Трое были оправданы, прочие получили тюремные сроки от десяти лет (Дениц) до пожизненного.

Нюрнбергский процесс опирался на свидетельства выживших, фотографии, письменные документы. В распоряжении обвинения были и обширные киноматериалы из лагерей, снятые, когда войска входили и освобождали выживших. Хотя Роберт Джексон упоминал в своей вступительной речи «киноленты», едва ли кто‐то из подсудимых мог вообразить, что им предстоит увидеть. Раньше ни один суд не использовал кино как доказательство преступлений, тем более военную хронику, снятую в реальном времени и на профессиональном уровне. Примо Леви, итальянец еврейского происхождения, переживший Освенцим, приводил слова охранников, дразнивших узников: «Даже если останутся какие‐то доказательства и кто‐то из вас выживет, люди скажут, что описываемое вами слишком чудовищно, чтобы в это поверить. Они назовут это преувеличениями союзнической пропаганды и поверят нам, которые будут отрицать все, а не вам».

Сюжеты из лагерной хроники теперь уже видел почти каждый: истощенные узники, груды трупов, скелетообразные фигуры на земле, в которых трудно различить живых и мертвых.

Когда показали первые кадры, рейхсминистр экономики Вальтер Функ закрыл глаза и сдерживал слезы, радиоведущий Ганс Фриче, казалось, корчился от муки, адмирал Дениц уткнулся лицом в ладони. Один из свидетелей слышал, как адвокаты защиты бормотали: «Ради Бога… какой ужас». Геринг, вошедший в процесс с привычной самоуверенностью, позже сказал: «Потом они показали этот ужасный фильм, и он все испортил».

Благодарить за то, что в наших руках все‐таки оказалась лагерная кинохроника, следует Дуайта Эйзенхауэра, главнокомандующего союзными силами. Он трезво предвидел: пройдет время, и в правду о нацистских лагерях перестанут верить. Эйзенхауэр распорядился, чтобы каждый военнослужащий, не занятый на передовой, прошел через один из лагерей. Съемку он поручил Кинослужбе армии и привлек голливудских профессионалов, например режиссера Джорджа Стивенса, который позже снимет «Гиганта» и «Место под солнцем». Стивенс и другие участники под присягой подписали письменные показания, подтверждающие подлинность съемок.

Эйзенхауэр лично приехал на освобождение Ордруфа, одного из лагерей комплекса Бухенвальда, вместе со съемочной группой. Позже он писал: «То, что я увидел, не поддается описанию… Я совершил этот визит сознательно, чтобы иметь возможность свидетельствовать как непосредственный очевидец, если когда‐нибудь в будущем возникнет соблазн списать эти свидетельства лишь на пропаганду».

Не думаю, что мне нужно описывать Ордруф: груды мертвых и иссушенных тел, почти столь же истощенные выжившие. Там с Эйзенхауэром встретился генерал Джордж Паттон. После биографического фильма 1970 года и слов про «заставлять других бедных тупых людей умирать за свою страну», Паттон превратился в олицетворение солдафона. Но при встрече он так плохо себя почувствовал, что не смог войти во многие помещения лагеря. Эйзенхауэр заставил местных лидеров нацистов пройти по лагерю вместе с ним, такую практику он предложил применить и в других лагерях. Хроника из Ордруфа дала старт масштабной просветительской кампании о немецких зверствах: кадры освобождения транслировали в новостях США, фотографии попадали в газеты и журналы. Сводки с этими фильмами показывали в общественных кинотеатрах.

По мере того как открывалась правда о войне, росло и стремление постичь непостижимое – психику тех, кто совершал эти злодеяния. До Второй мировой войны Германии принадлежало мировое лидерство по числу нобелевских лауреатов. Кроме того, у них был Эрнст Пиниц и совершенно «другой» Зонненштайн – тот, что превращал «реку крови» в «ясное широкое море милосердия». Эти слова были сказаны Плини Эрлом о Зонненштайне меньше чем за столетие до «Т-4» и газовой камеры – срок жизни одного человека. Историки называли эту лечебницу начала XIX века вершиной и надеждой Центральной Европы. Как все это можно было растерять, да еще и столь стремительно?

Когда фашистские вожди умирали – кого казнили, кто «добровольно» уходил из жизни, – врачи оккупационных властей изымали их мозг, надеясь найти в самом органе ключ к содеянному. Союзные медики отвергали нацистские методы, но не саму предпосылку нейроанатомии: будто структуры мозга могут таить видимые следы «расстроенной психики». Мозги Гиммлера, Муссолини и Роберта Лея[35] были сохранены. В суматохе конца войны мозг Гиммлера затерялся. Мозг Лея переходил из рук в руки и исследовался разными врачами. У Муссолини подозревали позднюю стадию сифилиса. Но его мозг, как и Лея, оказался вполне обычным, нормальным.

Стремление объяснить, как в человеке может жить чудовище, несет в себе особую боль: мы размахиваем орудиями разума перед непостижимым и невыразимым и обнаруживаем, что они тупятся.

Так притупилась и моя попытка – о психиатра по имени Дуглас М. Келли, закрепленного за процессом в военном трибунале. Первой его обязанностью было определить, способен ли каждый из подсудимых предстать перед судом, и да, все были способны. Это заняло немного времени. А вот сами процессы шли почти год, и остаток времени