Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

ценностей, которые впоследствии направляли на Тиргартенштрассе. Тех, у кого находили золотые зубы, отмечали знаком на спине или плече. Это была единственная лазейка, позволяющая персоналу нарушать предписания, но пойманные на краже рисковали всем.

Я пыталась представить, что чувствовали жертвы, проходя через эту процедуру: сперва их разделяли по половому признаку, будто стараясь следовать приличиям, а потом, уже безо всякого стыда, раздевали догола и втискивали в крошечное помещение.

Однажды в юности Лозе-Вехтлер позировала обнаженной своим друзьям‐художникам, раскинувшись на диване. Сколь странным было это ощущение – раздеться по чьему‐то приказу и никогда больше не удостоиться ни единого взгляда.

В самой газовой камере я провела ладонями по стенам, будто стараясь ощутить прикосновения тех, кто трогал их прежде. Помещение было небольшое, примерно одиннадцать квадратных метров, десять на двенадцать шагов по периметру – словно комнатенка в студенческом общежитии. Меньше, чем все смежные помещения: тамбур, комната для тел, куда свозили погибших после отравления, или помещение для угля, которым растапливали печи крематория. Под самым потолком висели бутафорские душевые лейки. Смертоносный газ подавался по трубе сбоку. Стены белые, слегка шероховатые, пол из красного кирпича. В дальнем конце – окно, двойное, с чуть изогнутой рамой. И в этой комнате, грубой и примитивной, было странное ощущение древности, чего‐то такого, что без газовой трубы напоминало помещение времен Эрнста Пиница. Может, старинная мастерская сапожника? Вполне возможно.

После войны восточные немцы использовали эту комнату, ничего в ней не меняя, как канцелярский кабинет. Стояли ли письменные столы прямо вдоль стены с газовой трубой? Стены, что когда‐то нашептывали Шреберу о Замке Дьявола, теперь словно лишились голоса. Сегодня же в соседних комнатах за стеклянными ограждениями лежат вещи погибших. В одной из них я заметила металлический ортопедический фиксатор мужской ноги, перекрученный и почерневший от огня крематория. Он напоминал экспрессионистскую скульптуру, словно вышедшую из‐под руки Джакометти[34] или Доротеи Бук.

Выйдя из газовой камеры, мы с Брюсом бросились на улицу. Под лучами октябрьского солнца в парке, столь буднично наполненным чьими‐то телефонными разговорами и лаем гуляющих собак, я разразилась рыданиями. Меня сломил контраст: всего минуту назад нас окружала боль стольких смертей, и тут же – залитый полуденным солнцем парк, самый обычный, ничем не примечательный.

Вернувшись в Пирну в 2022 году, мы с Брюсом решили подойти к Зонненштайну с парадной стороны, поднимаясь по крутым лестницам. Однако снова с трудом нашли мемориал – узкий, в три этажа, он выглядел лишь крохотным кусочком огромного комплекса. На схеме Зонненштайна, установленной у главной лестницы рядом с маленьким кафе, мемориал и вовсе не был отмечен.

Я уже лучше представляла, куда надо идти: на этот раз за спиной не шумел взбалмошный циклон. Хаген Марквардт встретил меня у лифта и проводил в свой небольшой кабинет на втором этаже. Он показался мне заметно моложе, чем я могла представить по переписке, – живая мимика, быстрые, легкие движения. Сперва мы говорили о Томасе Шильтере – старшекласснике, который еще в 1980‐е написал исследование о центре уничтожения, а потом потребовал справедливости для его жертв.

«Он обратился к бургомистру, сказав: “Вы должны сделать хоть что‐то с этим всеми забытым преступлением”», – рассказал мне Хаген. Отец Шильтера был психиатром и помогал Томасу в его исследованиях по теме «Т-4». Хагена очень впечатлил этот молодой энтузиаст. Трудно поверить в такое забвение, если учесть, что процессы над врачами «Т-4» продолжались и в 1990‐е всего в нескольких сотнях километров отсюда. По настоянию Шильтера это дело в итоге подхватила местная церковь. Там в 1990 году прошло первое мероприятие в память о жертвах, возможно, то самое, на котором впервые упомянули о судьбе истерзанной Эмилии Рау. В то время Зонненштайн оставался военным объектом, закрытым для публики.

Хаген и его небольшая команда сотрудников мемориала сумели установить имена примерно одиннадцати тысяч из почти пятнадцати тысяч убитых в Зонненштайне. Их фамилии выписаны мелким шрифтом на стене в комнате неподалеку от газовой камеры. Семьи могут прикрепить на стенах памятные таблички о погибших родственниках, но я их насчитала всего несколько десятков. Не знаю, говорит ли это о равнодушии потомков или же о том, что к маленькому штату мемориала и впрямь трудно пробиться.

«Мы никогда не сможем установить всех жертв поименно», – признался мне Хаген. Три‐четыре тысячи так и останутся неопознанными. Сотрудники мемориала сделали идентификацию погибших частью своей работы: они устанавливают имена, собирают и издают брошюры с их историями, как это было и с художницей Эльфридой. Мы с Хагеном говорили о процессах над врачами «Т-4», в том числе над местными сотрудниками Клаусом Эндрувайтом и Куртом Бормом. Исход их дел он назвал «неудовлетворительным».

Когда мы приехали в Зонненштайн второй раз, по газовой камере меня провела темноволосая стажерка по имени Розали. Она была очень хороша собой и, выучив английский на Среднем Западе, говорила с британским акцентом. «Я часто смотрю британское телевидение», – призналась она. В тот раз я решила не касаться стен, но, располагая временем, просто стояла и пыталась вообразить рядом с собой десятки других обреченных. Казалось, уже нам с Розали было довольно тесно в той комнатке. Но в ней помещалось гораздо больше людей, и они словно проходили сквозь меня: упирались коленями, прижимались локтями, плечами. Сжимая в руках полотенца, как последний островок надежды.

Я снова увидела заштукатуренное отверстие от газовой трубы и вмонтированные в потолок душевые лейки. От двери, через которую сюда загоняли обреченных и в которой было окошко для врача, теперь осталась лишь стертая линия на полу, за которой таился подвал. Единственным подлинным элементом камеры остались окно с видом на Эльбу и сточный желоб под ним, на этот раз я пригляделась к нему внимательнее. Пол приходилось отмывать, убирать следы телесных выделений между партиями. Розали отметила, что все это происходило небыстро: на само пускание газа уходило минут десять, а кремация занимала и вовсе часы, затем кости перемалывали и избавлялись от праха. Я ломала голову: зачем замазывать отверстия, но при этом оставлять их четкие круглые очертания – они явно бледнее остальных стен, штукатурка на них более грубая. Это было скорее для отвлечения внимания, чем для отрицания случившегося здесь. В один момент кто‐то попытался вернуть камере вид обычной комнаты, но это место уже никогда не сможет ею быть.

После экскурсии Розали указала на узкую дорожку, идущую вниз, которая ведет от мемориала в Пирну, своего рода памятный маршрут – короткие лестничные марши и несколько табличек в память о жертвах. Я спустилась этим путем, но все указатели были изуродованы граффити – красными буквами «POE» и «BE» и какими‐то словами, которые я не смогла разобрать.

«Если мы говорим, что дело